Нас никто не увидит

Глава 3: Рассвет нового чувства

Темнота стала нашим единственным укрытием, нашим сообщником и нашим миром. В тот момент, когда свет погас окончательно, исчезли не только очертания кабины, но и все социальные конструкции, которые мы возводили годами.

Его руки были повсюду. Горячие, влажные от жары ладони скользили по моей коже, оставляя ожоги, которые я чувствовала даже сквозь пелену гипоксии. Я не знала, сколько времени прошло. Минуты растягивались в часы, а секунды взрывались сверхновыми. В этом спертом, горячем воздухе, где каждый вдох давался с трудом, мы дышали друг другом.

Это было похоже на безумие. На лихорадку. Я помню, как мои пальцы впивались в его плечи, пытаясь найти опору в мире, который потерял ось. Я помню шероховатость его щетины, которая царапала мою шею, вызывая дрожь, не имеющую ничего общего с холодом. Здесь было жарко, как в аду, но меня бил озноб.

— Алиса… — шептал он, и его голос, хриплый, сорванный, вибрировал прямо у меня в ухе, проникая под кожу, в самую кровь. — Ты сводишь меня с ума. Ты всегда сводила меня с ума.

Мы опустились на пол, не разрывая объятий. Металл был жестким, неумолимым, но я едва это замечала. Я сидела у него на коленях, прижимаясь к нему так, словно хотела слиться с ним воедино, исчезнуть в нем, чтобы не оставаться одной в этой пугающей тьме. Моя рубашка была расстегнута, его — отброшена куда-то в угол. Кожа к коже. Сердце к сердцу.

Не было ни стыда, ни неловкости. Кислородное голодание, смешанное с адреналином, отключило все тормоза. Остались только инстинкты. Самые древние, самые мощные. Желание выжить и желание чувствовать.

Когда первый шквал страсти немного утих, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием и судорожными прикосновениями, мы не отстранились. Дамир притянул меня к себе, усаживая удобнее, спиной к стене, и обвил руками так крепко, словно боялся, что если отпустит — я растворюсь в темноте. Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как бешено колотится его пульс на шее.

— Пить хочу, — прошептала я, и мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. Горло драло немилосердно.

— Знаю, — отозвался он. Его ладонь легла мне на лоб, убирая прилипшие влажные прядь. — Потерпи. Утром нас вытащат. Обязательно вытащат.

— А если нет? — страх, заглушенный страстью, снова поднял голову. — Если мы здесь задохнемся, Волков? Какая ирония… Нас найдут полуголыми, в обнимку. Твой отец будет в бешенстве.

Дамир издал странный звук, похожий на смешок, но в нем не было веселья.

— Ему будет плевать, в каком виде меня найдут. Главное — скандал. Акции упадут. — Он помолчал, а потом вдруг коснулся губами моего виска. — Но мы не умрем, Алиса. Я тебе не позволю. Слышишь? Я запрещаю тебе даже думать об этом.

Его уверенность, пусть и граничащая с тем самым высокомерием, которое я так ненавидела, сейчас действовала как бальзам. Мне нужно было, чтобы кто-то был сильным за нас двоих. Потому что мои силы уходили вместе с остатками кислорода.

Время потеряло смысл. Мы сидели в полной темноте, и эта сенсорная депривация играла с нами злые шутки. Казалось, что мы плывем в невесомости. Границы моего тела стирались. Я чувствовала только его тепло.

— Почему ты тогда… в университете… — начала я, сама не зная, зачем ворошу прошлое сейчас. — Почему ты не остановился, когда увидел, что я плачу?

Я почувствовала, как напряглись его мышцы под моими руками. Он молчал долго. Так долго, что я решила, он не ответит.

— Я не видел, что ты плачешь, — наконец произнес он глухо. — Я был слишком занят тем, чтобы играть свою роль. Король вечеринки, циничный ублюдок… Я увидел это только потом, на видео, которое выложил Марат. И тогда мне захотелось разбить телефон. И свое лицо заодно.

— Ты мог извиниться, — тихо сказала я.

— Не мог, — жестко отрезал он. — Волковы не извиняются. Нас так воспитывали. Слабость — это смерть. Признать ошибку — значит показать уязвимость. Я пытался… по-своему. Пытался заставить других отстать от тебя. Но я не умею быть добрым, Алиса. Я не знаю, как это делается.

Я слушала его исповедь в темноте, и мое сердце сжималось. Нет, это не оправдывало его. Но это делало его понятным. Человечным. Монстр под кроватью вдруг оказался просто испуганным мальчишкой, которого заперли в золотой клетке и заставили носить доспехи.

— Ты идиот, Волков, — выдохнула я, но в этом не было злости. Только усталость и странная, неуместная нежность.

— Знаю, — согласился он, прижимая меня к себе еще сильнее. — Полный идиот.

Мы замолчали. Разговоры тратили драгоценный воздух. Постепенно сознание начало мутнеть. Духота стала вязкой, как сироп. Голова кружилась, даже когда я сидела неподвижно. Сон накатывал тяжелыми волнами — не здоровый сон, а забытье, вызванное утомлением и нехваткой кислорода.

Я боролась с ним, боясь закрыть глаза, но Дамир укачивал меня, медленно поглаживая по спине. Его рука двигалась вдоль позвоночника — вверх-вниз, вверх-вниз. Этот ритм гипнотизировал.

— Спи, — шепнул он. — Я буду здесь. Я держу тебя.

И я провалилась в черноту, более глубокую, чем та, что окружала нас.

***

Пробуждение было мучительным. Словно меня вытаскивали из толщи воды, и легкие разрывало от резкого перепада давления.

Сначала пришли ощущения. Затекшее тело. Шея болела так, будто я спала на камнях. Во рту было сухо, как в пустыне, язык казался распухшим и чужим. Голова раскалывалась. Каждый удар сердца отдавался тупой болью в висках.

Я попыталась пошевелиться и поняла, что не могу. Меня сковывало что-то тяжелое и теплое.

Открыв глаза, я несколько секунд ничего не понимала. Вокруг по-прежнему царил мрак, но он перестал быть абсолютно чернильным. Сквозь микроскопические щели между створками дверей просачивалось что-то серое, призрачное. Не свет даже, а намек на него. Утро. Где-то там, за пределами этой стальной коробки, наступило утро.

Я лежала на полу, свернувшись калачиком. Моей подушкой служило плечо Дамира. Его рука, тяжелая и властная, все еще лежала на моей талии, прижимая меня к себе даже во сне. Его ноги были переплетены с моими. Мы напоминали двух жертв кораблекрушения, выброшенных на берег, которые сцепились, чтобы их не унесло волной обратно.