Нас сторожит смерть

Глава шестая. Лисбет. Корзина змей

— Но если я безвестно кану -
Короткий свет луча дневного, -
Но если я безвестно кану
За звездный пояс, млечный дым?

— К бою! – выкрикнула княжна, поднимая высоко над головой сверкающий клинок. Меч, что отнял жизнь её отца, меч, который она поднимая во славу жизни того, кого считала убийцей. Смерть смеётся за её плечом и толкает в бездну. Но передо ней стена сторожевого форта и армия короля. Княжня не имеет права упасть. Она слышит далеко за рекой рог принца Амикуса, и думает, что если хорошо присмотреться, то сможет увидеть на холме его знамёна. Нет, человеческому глазу не дано такое зрение, но сердцу – да. Она видит его, он жив, несмотря ни на что. Окровавленные доспехи и непокрытая голова, восходящее солнце красит рубиновым цветом лезвие его меча. Он поднял его, как она, зовя своих людей в бой. Пусть смеются солдаты короля. Нет, Лисбет не сумасшедшая, не более, чем её супруг. Она читает молитву всем богам сразу. Первому Мужу и Первой Жене, Первому Отцу и Первой Матери, всем ликам богов.
 

— Я за тебя молиться стану,
Чтоб не забыл пути земного,
Я за тебя молиться стану,
Чтоб ты вернулся невредим.

Зазвенела туго натянутая тетива, лорд Ласлоу поднял руку, мгновение тишины разбилось свистом стрел. Лисбет слышала, как смеялась Смерть, но княжна смеялась громче. Её муж сказал когда-то, что если Смерть захочет его забрать, ей нужно бить на поражение, второго выстрела он ей не даст. Смерть стреляла много раз, и всегда промахивалась, хоть на маковое зёрнышко, но промахивалась. Она промахнётся и сегодня.
 

***

Зима пришла неожиданно. Однажды утром Лисбет проснулась и обнаружила, что замок занесло снегом, а морской прибой зашумел ледяной шугой.  В Эрмингильде, Хереберт всегда называли Севером, хотя половина их земель лежали южнее княжества. Теперь понятно, почему.  В родных зелёных равнинах Лисбет редко видела снег даже тогда, когда зимы звались суровыми. Здесь же первые снежинки закружились в воздухе задолго до того, как обновился календарь. В огромных пустых залах княжна отчаянно зябла и куталась в плащи, жалась поближе к огню, рискуя опалить ресницы, а вечерами служанка запихивала под перину в её кровать по пять грелок; кажется, угли всех каминов замка шли на обогрев этого ложа.

Но, как бы холодно не было рукам и ногам, душа её согревалась. Она чувствовала это всё острее, и иногда это было почти больно. Как если отморозить пальцы, а потом прижать их к стенке очага и плакать от боли, но знать, что пальцы не отвалятся, они спасены. Нечто подобное она чувствовала сердцем. Долгие вечера почти наедине с супругом – паж, играющий на лютне и слуга, подающий на стол не в счёт – и она начинала привыкать к тому, как он смотрит, как говорит, не опасаясь косых взглядов и осуждения. Иногда его слова были грубыми, а шутки плоскими, а иногда хотелось его даже ударить. Как в тот раз, когда он залез в комнату и вскрыл тайник с письмами. Неужели он думал, что благородная княжна  оставит попытки вернуть себе свою корону? Возможно, она не умеет играть в политику, но зато у неё есть честь. Возможно, её мужу не доставало чести, но он умел играть в политику. Он смотрел на Лисбет как на глупенькую девочку и правил её письма. 

И однажды – это должно было случиться – она решила, что может доверить ему и себя. В конце концов, может он и не любит, но Лисбет, полюбила, этого может быть достаточно. Сколько несчастных  выходят замуж, впервые видя своего суженого на свадьбе? И все ли они всю жизнь избегают мужа, проживают жизнь девами и сходят в могилу, не познав ни мужчины, не материнства. К тому же, вдвоём в кровати не будет так холодно.

Тем вечером она попросила согреть воды, много воды, на целую купальню. В Хереберте не любили воду так же сильно, как у неё дома, у них не входило в привычку умываться трижды в день и каждую седмицу стирать рубашки, но если уж они доползали до ванны, то, надо отдать должное, купание устраивали с размахом. В Эрменгильде не было такого количества угля и дерева, чтобы греть воду для купален даже в домах богачей, и Лисбет впервые увидела купальню, достойную королей только став принцессой-пленницей. В тот вечер служанка приготовила  даже не ванну, а целое озеро горячей воды в мраморных берегах. Какие-то составы, добавленные в воду, пенились и источали приятные ароматы, большая и холодная комната быстро заполнилась горячим паром. Лисбет скинула платье и опустилась в воду, едва не застонав от удовольствия. Она хотела просто лежать вот так на горячем камне и никогда больше не слышать ни про короля Бьорна, ни про моего вероломного дядюшку. Если бы не служанка, она бы уснула там и утонула счастливой.

— Помочь вам, миледи? – служанка была женщиной средних лет, крепкой и здоровой, с большими ловкими руками и румяным круглым лицом. Почему-то Лисбет ей верила, каждому её слову, хотя не знала её до приезда в этот замок.  Даже временами забывала её имя, к стыду своему, а она прощала госпоже девичью память.
— Да…э-э-м…
— Мэриди, ваша милость, — подсказала она и взяла в руки жёсткое мочало. Лисбет думала, что ей прощали забывчивость? Нет, судя по тому, как служанка её тёрла, словно пыталась соскрести скудное мяско с костей. Кожа горела и пылала, княжну раз за разом окунали в воду и пену, не слушая возмущений. Она плескалась и плевалась, пытаясь вырваться, но куда там – как мать маленького ребёнка, Мэриди держала госпожу и тёрла, тёрла, тёрла…Когда каждый сантиметр  белой кожи стал розовым, она её отпустила. На какой-то миг показалось, что служанка умудрилась стереть все веснушки. Одно хорошо – спать в ванне мне расхотелось.