Наш грех. Пока отец на вахте

Глава 1

Автобус выплюнул меня на пыльную обочину и, чихнув соляркой, укатил в сторону райцентра. Я остался стоять с рюкзаком на одном плече, щурясь от солнца. Деревня встретила тишиной, густым запахом навоза и нагретой травы. Последний раз я был здесь пять лет назад, когда отец женился на этой… Полине.

Тогда я смотрел на неё исподлобья, злой подросток, которого спровадили на лето. Запоминающаяся тётка: высокая, с тяжелой косой и грудью, которую не скрывали никакие ситцевые платья. Но тогда мне было плевать. Сейчас мне почти двадцать один.

Калитка скрипнула. Во дворе — никого. Только здоровенный пес лениво приоткрыл глаз и снова заснул, не признав чужого. Я прошел к дому. И замер.

Она стояла на крыльце. Спиной ко мне. Тянулась куда-то вверх, к косяку — то ли занавеску поправить, то ли паутину смахивала. Солнце просвечивало выцветший ситец платья, обрисовывая фигуру так, что у меня пересохло во рту. Талия, крутой изгиб бедра, длинные загорелые ноги. Коса распущена — такого я не помнил. Волосы до пояса, русые, выгоревшие прядями.

— Здорово, мам, — сказал я хрипло.

Она вздрогнула и резко обернулась. Лицо заострилось, в глазах — испуг, который тут же сменился чем-то вроде досады.

— Степан? — голос у неё низкий, грудной. — Мы не ждали раньше воскресенья.

— А я раньше, — я скинул рюкзак на землю. — Отец где?

— На вахте. Ещё месяц.

Она спустилась с крыльца, и я снова отметил, как двигается её тело под платьем. Плавно, тяжело. От неё пахло молоком и чем-то сладким, вроде мяты.

— Есть хочешь?

— Пожрать бы, — согласился я, глядя не в глаза, а чуть ниже. Туда, где ткань платья намокла от пота и прилипла к коже.

Она заметила мой взгляд. Ничего не сказала, только поджала губы и ушла в дом.

Дни потекли медленно, как патока. Я втянулся в хозяйство: починил забор, перекрыл крышу сарая, нарубил дров. Отец велел помогать — я помогал. Полина готовила, доила корову, возилась в огороде. Мы почти не разговаривали. Только иногда я ловил на себе её взгляд — быстрый, косой, какой-то голодный. И сам пялился в ответ, не стесняясь.

Сегодня с утра стояла духота. Воздух дрожал над землей, пахло грозой. Я вышел во двор без рубахи и взялся за колун. Отец заготовил бревен ещё зимой — здоровенных, сучковатых. Я размахнулся, вогнал топор в древесину. Удар. Ещё. Мышцы заныли от приятной усталости. Пот заливал глаза, стекал по шее, по груди, блестел на животе, убегал за ремень джинсов.

Краем глаза я видел, как она вышла на крыльцо. В руках держала глиняный кувшин. Молоко с ледника — там, в сарае, у отца вырыт глубокий погреб. Полина стояла, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на меня в открытую. Я сделал вид, что не замечаю. Размахнулся. Топор с хрустом расколол чурбак пополам.

— Пить будешь? — спросила она негромко.

Я воткнул топор в колоду и подошел. Близко. Так, что видел капельки пота у неё над верхней губой и темные круги под глазами — видно, тоже не спала в эту душную ночь.

— Буду.

Она протянула кувшин, но я перехватил его по-своему: накрыл её пальцы ладонью и чуть сжал. Она вздрогнула, но руку не отняла.

— Пей, — выдохнула едва слышно.

Я сделал глоток. Холодное молоко обожгло горло. Потом ещё. А потом я увидел, как она сама подносит кувшин к губам. Пьет жадно, запрокинув голову, и белая струйка срывается с уголка губ, катится по подбородку. Ниже. По шее. Я смотрел, как молоко собирается в ямочке между ключиц, переливается через край и убегает вниз, под вырез сарафана. Ткань намокла, потемнела, прилипла к груди, обрисовывая сосок.

Она ахнула от холода — или сделала вид. Опустила кувшин. Вскинула на меня глаза.

Тишина. Только шмель гудит где-то в малиннике. Она не вытирается. Стоит и позволяет мне смотреть. Я смотрю на мокрую дорожку, что исчезает в ложбинке между грудями. Перевожу взгляд выше — на её приоткрытые губы, на расширенные зрачки.

— Чего замер? — спрашивает хрипло.

Я молча беру её за шею. Ладонь ложится на влажную кожу, большой палец стирает молочную каплю. Чувствую, как бьется жилка у неё под ухом. Наклоняюсь.

— Сено постелил, — говорю в самые губы. — Там прохладно сейчас. Пойдем.

Она не отвечает. Только прикрывает глаза и едва заметно кивает.

Я беру её за руку. Мы идем через двор, к сараю. Пес провожает нас равнодушным взглядом. Внутри пахнет сухой травой, пылью и почему-то медом. Я подталкиваю её к стогу, и она падает на спину, раскинув руки. Сарафан задирается на бедрах.

— Степан…

— Молчи, — я нависаю над ней, упираясь руками в шершавое сено по обе стороны от её головы. — Давно хотел.

Она смотрит на меня снизу вверх. В сумерках сарая глаза у неё совсем темные. Я наклоняюсь и провожу языком по влажной дорожке на её шее. Молоко. Кожа. Соль. Она всхлипывает и выгибается мне навстречу. Руки сами находят край сарафана, тянут вверх.

Сено колется. Пахнет дурманом. Где-то под крышей воркуют голуби.

— Отец узнает — убьет, — шепчет она, но не отталкивает. Наоборот — притягивает ближе, запуская пальцы в мои мокрые волосы.

— Не узнает.

Я рву завязки её сарафана. Ткань трещит. В полумраке её тело кажется белым, как то самое молоко из кувшина. Грудь вздымается часто, на сосках ещё блестят капли.

— Тихо, — говорю я и накрываю её рот ладонью. — Не кричи.

Она кусает мою ладонь. Не сильно. И разводит колени, принимая меня.

Сено хрустит под нами в такт движениям. Я трахаю её жестко, без нежности, вымещая что-то, что копилось с того самого дня, как я вернулся. Она мычит сквозь мою ладонь, царапает мне спину, и в этом мычании — не боль, а что-то совсем другое. То ли стон, то ли плач.

Когда всё заканчивается, мы лежим в разворошенном сене. Я смотрю в щелястую крышу. Она — в стену. Молчит. Я поворачиваю голову и вижу, как по её виску ползет слеза.

— Ты чего?

Она качает головой.

— Ничего. Вставать надо. Корова не доена.

И начинает поправлять разорванный сарафан дрожащими пальцами. А я лежу и смотрю на неё. И понимаю — это только начало.