Наш лучший санитар

Полёт души

Принявшая его атмосфера насыщалась всё более благородными красками, и в какой-то момент, перестав кричать да хохотать, душевно умиротворясь своей вознесённостью, Владимир Борисович принялся тихо любоваться облаками, и воспарило сердце его, и подумалось, что полет предначертан ему прямо к солнцу таки. Но нет: не будучи в состоянии размерить космическую скорость, он стал всё более крениться к родной планетке, пока и не полетел вдоль облаков, а вскоре начал и снижаться в их благодушную вату. И заблаговременно совершил хитрый кульбит, поскольку такому человеку приземляться на лысину, сами понимаете, совершенно не с руки, не по сану.

Владимир Борисович, подрыгивая ножищами, рассматривал приближающуюся землю. Вон какой-то урбанистический пейзаж: квартальчики домов, кармашки парковых зон, а вдалеке – разляпистая медаль аэропорта, но до неё никак не дотянуть, придется садиться прямо на город. Блюмкин закрыл глаза и стал читать молитву: «Б-же, дай нам, дай нам кусок побольше да пожирнее…» Удар оказался не столь сильным, как он побаивался: огромные резиновые ноги толкнули землю вниз, и человечище просто завис над городом, словно парашютист на дереве, с величайшим удивлением осматриваясь.

«Блюм-бен!» - ударили где-то башенные часы, и пробили пять раз, и Владимир Борисович понял, что это, конечно же, говорит и приказывает Биг-Бен, а он подоспел как раз к Лондонскому чаепитию.

Внизу копошились люди, отсюда они походили на кляксы, из которых выстреливают струйки ног и рук. Какие-то зеваки, собравшись в кучку, указывали на небесного гостя едва различимыми пальцами и попискивали, пищали, зудели. Учтиво приподняв цилиндр, Блюмкин поприветствовал дорогих членов встречающей делегации. (Вообще, как оказалось, он завис на громадном каштане в солидном виде: двубортный малиновый смокинг с зеленой бабочкой). При поднятии цилиндра оттуда, из голубой запаянной с одного конца трубы выпали какие-то бумажки, поэтому Владимир Борисович, смутившись, сразу же напялил головной убор обратно на голову, чтобы не испортить отношений с европейцами да и избежать обвинений в загрязнении окружающего мира. Человечки принялись усердно подбирать бумажки, и, проявляя чудеса опрятности, распихивали их по карманам. Совместный креативный труд расшевелил британскую чопорность: кое-кто резво подпрыгивал, кто-то пританцовывал, танцевал, размахивал или фехтовал зонтиком, а некоторые, в длинных халатах, лондонцы, упав на колени, выпятили к небу зады, и, судя по всему, истово молились, или даже совмещали молитву с уборкой территории.

«Где же Ксюшка?» - волновался меж тем заботливый отец, во все глаза высматривая слегка блудную дочь. Вон, справа - какие-то четырехэтажные дома - они показались знакомыми по глянцевым брошюрам мошенника риэлтера. Да-да, известная картинка! Чудесный, как кукольный, жилой квартальчик. Кто-то распахнул окно и выглянул наружу. Блюмкин полез в карман смокинга, вытащил театральный бинокль, стал крутить колесико фокусировки. «Паппи!» - послышался далекий ксюшин выписк. «Эге-ге-ж!» - отозвался Владимборисович, восторженно всматриваясь в родные черты. Ксюшка, высунувшись по пояс, радостно защелкала зубками, захохотала. «Зубастенькая в маму и приветливая - в меня», - умилился Блюмкин, и, раскачиваясь, крикнул: «Счас я к тебе приду! Зай, не исчезай!» (В нем, как видите, проснулся поэтический дар). Но Ксенья, хохоча и охая, отпискнула в ответ: «Ни, нихт, ноу! Потом-потом-потом! Мы занимаемся!» И то правда: она как-то подозрительно резко дергалась, иногда прямо валилась грудкой на подоконник.

«Эхе-хо», - законфузился Владимир Борисович. Не потому, конечно, что дочь, высунувшись в окно, занимается с негром. Это ладно бы, учёбка дело нужное. Но вот, как ему показалось, соседний дом, что с колоннами в центре, с балкончиками по бокам от колоннок, выглядел попрезентабельней, в том числе и для домашних занятиек. Наверное, они с Наденькой поспешили с покупкою, недоглядели, недорассмотрели все возможные варианты. Теперь, черт подери, приходится краснеть за свою горячность, - купили домик впопыхах, с пылу-жару выхватили, а ведь были, оказывается, опции поприличнее.

Расстроившись, Блюмкин взмахнул ручищами, и – оторвался от дерева. Да, представьте себе, так и взлетел, и полетел опять к облакам, к солнцу! Полет великого человека, как и в прошлый раз, проистекал совершенно нормально и по графику. Он постепенно успокоился и опять возрадовался, слегка придрёмывая.

Подрыгивая ножищами – он уже выполнил, разумеется, хитро спланированный кульбит – Владимир Борисович рассматривал приближающуюся землю. «Б-же, дай нам, дай нам…» - читал он, закрыв глаза, положенную молитву.

Планета вновь встретила великого питомца упругой выпуклостью, которую он мощно, по-олимпийски, торкнул, и теперь завис, бултыхаясь в воздухе, как парашютист на пальме, с величайшим удивлением осматриваясь.

Да, выставленный на высочайшее обозрение пейзаж отрекомендовался знойно-тропически. Лазурное море поплёскивало волнами на очень светлого цвета песок. Пляж, фривольно обозначенный береговой линией, перетекал в полосу зеленого газона с пальмами. Дальше громоздились цивильно прилизанные отели, - настоящий, как говорится, VIP-стиль жизни! «Куда это меня занесло?» - раздумывал Блюмкин, разглядывая россыпи полуголых людей, что тыкали в небо пальцами. И вежливо поприветствовал встречающий персонал, приподняв цилиндр. Правда, цилиндр на этот раз оказался голубой бейсболкой, из которой, тем не менее, опять повывалились бумажки. Полуголые, после краткой заминки бросились рьяно прибирать владимборисычский выброс, и, за неимением карманов, запихивали бумажки в пляжные наряды.