Наш пламенный лёд. Glacies Flamma

Глава 7

Это была моя первая зима на воле. И первая зима, когда я отрыла для себя чудо коньков!

Впервые оказавшись на катке, в который превращался наш деревенский пруд, я буквально задохнулась от какого-то странного, почти леденящего душу восторга и благоговения.

Точно завороженная, я смотрела на молодых людей, стремительно рассекающих пугающе гладкую, серовато-голубую, блестящую поверхность. Они выделывали замысловатые пируэты, маленькими, пестрыми вихрями кружились вокруг своей оси, выгибались ласточкой и... летали. Точнее, прыгали, но тогда мне казалось, будто у этих невероятных людей за спиной растут крылья, которые удерживают их тела в воздухе, прежде чем с мягким звоном вновь опустить их на лёд.

- Мелкая, я тут для тебя лезвия одолжил.

Шершавый голос Айка выдернул меня из глубокого омута трепетного созерцания. Я вздрогнула и изумлённо уставилась на парня, чью седую шевелюру сейчас скрывала синяя, вязаная шапка.

- Ты издеваешься? - я потыкала варежкой в блестящие железяки. - Я же не умею! Да и... - Мой взгляд вновь переместился на вертящуюся волчком девчушку, из-под коньков которой вздымались ледяные вихри, похожие на искры. - Засмеют меня.

- Пусть только попробуют, - в глазах Айка мелькнула уже знакомая мне стальная, почти опасная решимость.

Я поёжилась. Порой этот парень вызывал во мне дрожь. Даже во мне, его давней подруге! Он был просто непредсказуем!

- Ладно, - я обречённо вздохнула и, осторожно взяв у него из рук эти сварговы лезвия, которые выглядели невероятно острыми, поплелась к скамейке.

Долго мучилась с многочисленными веревочками, которые никак не хотели завязываться, как надо. Замерзшие пальцы не слушались меня, и, если честно, больше всего на свете мне хотелось зашвырнуть эти строптивые лезвия в самый дальний сугроб и послать в задницу и каток, и Айка, и всю зиму в целом. Но в голове всё еще звучал почти угрожающий голос приятеля, а перед глазами стояли его полные решимости свинцово-серые глаза. И это подгоняло меня точно плетью, заставляя дрожащие, побелевшие от мороза пальцы продолжать неуклюже теребить веревочки.

- Вот же бестолочь, - Айк, несколько минут наблюдавший за моими мучениями, устало опустился передо мной на корточки и решительно выдернул у меня из рук понуро висящие, уже вконец промокшие шнурки. - Варежки надень, а то руки отморозишь.

Его худые пальцы принялись завязывать узелок за узелком, и, не успела я опомниться, как лезвия были намертво привязаны к моим потертым ботинкам.

- Пошли, - парень рывком поднял меня со скамьи и, совершенно не обращая внимания на мои робкие возражения, бесцеремонно потащил к серо-голубому месту пытки.

Я судорожно цеплялась за его плечо, пытаясь удержать равновесие и стараясь не думать о том, что едва мои ноги коснутся этой страшной, похожей на стекло поверхности, он меня отпустит. И я...

И я... заскользила.

Сама не до конца понимая, что происходит, я стремительно заскользила вперед, едва лезвия с тихим, нежным позвякиванием коснулись льда.

Это было совершенно непередаваемое чувство! Мне казалось, что я родилась в коньках. Что мне по природе предназначено было не ходить, а скользить.

Я нарезала и нарезала круги по замерзшему пруду. Ветер задорно дул в лицо, словно подбадривая меня. Щеки и нос приятно покалывало ледяной пылью, а внутри словно разгоралось пламя. Ледяное пламя какой-то странной радости, возбуждения, упоения... Эти чувства были сродни эйфории.

Этот день положил начало моей любви. Любви к катку. Выпросив у своих хозяев жалование за два месяца вперед, я отправилась к старьёвщику и выторговала у него допотопные, потертые, но еще вполне функционирующие коньки. Не лезвия, а именно коньки!

Я пожертвовала несколькими часами сна, чтобы самостоятельно заточить притупившиеся лезвия. Мои пальцы были стерты почти в кровь, но я не чувствовала боли. И, когда я в очередной раз провела блестящим лезвием по зеленому, чуть пожухлому яблоку, и на стол почти бесшумно упал тоненький, филигранно срезанный ломтик, с моих губ едва не сорвался ликующий вопль. Я еле успела зажать рот рукой, чтобы не разбудить моих хозяев.

А потом... Потом я начала бегать на каток. Вернее, убегать. Как любовник к своей любимой. С такой же маниакальной страстью.

А поскольку мои дни - помимо одного единственного выходного, которого мне, разумеется, оказалось мало! - были расписаны буквально по минутам, я приняла решение вставать на два часа раньше и кататься, пока все спят…

В тот памятный день мой каток встретил меня блаженной пустынностью и нежной, почти призрачной тишиной. И белесым, мягким покрывалом, которым его укрыла ночная метель.

Обычно снег расчищали дворники, но и они в эти ранние часы еще спали крепким сном. Поэтому я надела свои коньки, решительно взяла широкую лопату, постоянно лежавшую возле скамьи, и ступила на заснеженный лёд.

Полоска за полоской, полоска за полоской...

Лопата с ласковым шорохом скользила по гладкой поверхности, рисуя на ней серо-голубые линии.

Полоска за полоской...

Края пруда постепенно покрывались снежными горками, похожими на аккуратные бортики. А я, не чувствуя холода и усталости, всё скользила и скользила, словно в блаженном трансе.

Полоска за полоской...

Последняя белая горстка слетела с широкой лопасти, с тихим шлепком опустившись на землю и образовав маленький мерцающий сугробик. И я, опустив лопату, распрямила спину и окинула взглядом свои владения.

Мой каток! Мой лёд! Сейчас он принадлежал только мне! Мне одной...

В душе всколыхнулось нечто настолько потрясающее, искрящееся ледяными звездами, воздушное и, как ни странно, горячее, что я не выдержала и рассмеялась. А потом сильно оттолкнулась и заскользила.