Наша последняя весна

Глава 1

Город назывался Ладарь.
На старых картах, если такие ещё сохранились в архивах, его обозначали скромно, почти незаметно – маленький кружок с подписью, которую легко было пропустить, пробегая взглядом по бумаге. Но для всех, кто здесь жил, он был именно городом. Не по статусу, не по документам, а по сути – по тому, как в нём текла жизнь. Замкнутая, самодостаточная, подчинённая собственным ритмам и правилам, которые никто никогда не записывал, но все соблюдали с той молчаливой естественностью, с какой дышат или моргают.

Ладарь лежал в низине. С севера и юга его подпирали две невысокие, но плотные гряды холмов, заросшие смешанным лесом – ель, осина, берёза, кое-где дуб. Лес этот был старым, тёмным, с густым подлеском и вязкими оврагами, в которых даже в июле не высыхала вода. С востока к городу подступала река – широкая, но мелкая, с мутной, желтоватой водой и илистым дном. Она неспешно огибала город с восточной стороны и уходила дальше на юг, где терялась в болотистой пойме. Зимой река замерзала, но лёд на ней всегда был ненадёжным, с промоинами и тёмными пятнами, поэтому на лёд никто не выходил.

Климат в Ладаре был сырым и прохладным. Туманы здесь были не редким явлением, а нормой. Они приходили с востока, со стороны реки, чаще всего под утро, и стояли до полудня, а иногда и до вечера, если день выдавался особенно безветренным. Туманы эти были густыми, молочно-белыми, и пахли они речной водой, мокрой землёй и чем-то ещё – сладковатым и немного тревожным, как запах лекарств в больничном коридоре. Местные к туманам привыкли и не обращали на них внимания. Они просто надевали плащи или старые пальто, поднимали воротники и шли по своим делам, не ускоряя шага. Спешить в тумане считалось дурным тоном – можно было наткнуться на что-нибудь или, хуже, на кого-нибудь.

Весна в Ладаре наступала поздно, и это была не та весна, которую изображают на открытках. Снег начинал таять только в середине апреля, и таял он медленно, неохотно, оставляя после себя чёрную, пропитанную влагой землю, усыпанную прошлогодними листьями, сломанными ветками и прочим мусором, который зима скрывала под белой пеленой. Первые две-три недели после схода снега город выглядел особенно уныло: голые деревья, серое небо, грязь под ногами, тяжёлый, влажный воздух. Потом, к началу мая, начинала пробиваться трава – сначала робко, отдельными бледно-зелёными пучками, потом всё смелее, пока наконец не покрывала землю сплошным ковром. Деревья одевались листвой поздно, в середине мая, и листва эта была какой-то приглушённой, неяркой, будто и растения здесь экономили силы на цвете.

Улицы Ладаря были узкими и кривыми. Их прокладывали не по плану, а как получалось – в обход больших валунов, старых деревьев или заболоченных низин. Из-за этого город напоминал лабиринт, в котором легко было заблудиться приезжему, но местные ориентировались безошибочно. Главная улица, которую по привычке называли Большой, тянулась от старой водонапорной башни на северной окраине до моста через овраг на южной. Она была замощена булыжником, отполированным за десятилетия до гладкости, и вдоль неё стояли самые старые и добротные дома города – двухэтажные, с высокими окнами и массивными дверями.

Дома в Ладаре были в основном деревянными, почерневшими от времени и сырости, с резными наличниками, которые когда-то, вероятно, были яркими, а теперь выцвели до неопределённого серо-коричневого оттенка. Крыши крыты железом или шифером, кое-где – старой черепицей. Почти у каждого дома был палисадник, огороженный штакетником, но росли в этих палисадниках в основном неприхотливые кусты сирени, жасмина да вездесущая герань в горшках, выставленных на подоконники с внутренней стороны. Цветы в открытом грунте приживались плохо – слишком сыро, слишком мало солнца.

Жителей в городе было около трёх тысяч, может, чуть больше. Точной цифры никто не знал, потому что перепись не проводилась уже много лет, а люди иногда уезжали и не возвращались, или, наоборот, появлялись новые лица, которые быстро становились незаметными, вписываясь в общий ритм. Большинство местных знали друг друга в лицо, если не по имени. Чужака здесь вычисляли мгновенно – по походке, по тому, как он смотрит по сторонам, как одет, как реагирует на туман. Чужаки в Ладаре появлялись редко, и относились к ним с вежливой настороженностью. Им не хамили, не прогоняли, но и не привечали. Просто наблюдали и ждали, когда они уедут.

Основными занятиями жителей были те, что позволяли жить, не высовываясь: небольшое фермерство на окраинах, работа в единственной пекарне, в аптеке, в мастерской по ремонту обуви и одежды, на электростанции, в школе, в больнице. Больница была небольшой, на два десятка коек, но с отделением скорой помощи и родильным залом. Работали там в основном пожилые врачи, которые когда-то приехали сюда по распределению и остались навсегда. Лечили они добросовестно, но без энтузиазма, используя старые, проверенные методы и минимум лекарств – новых всё равно почти не завозили.

Школа в Ладаре была одна – двухэтажное кирпичное здание с облупившейся штукатуркой и спортивной площадкой, на которой вместо ворот стояли два ржавых столба. Детей учили читать, писать, считать, немного – истории и географии, но основное внимание уделялось труду и основам ведения хозяйства. После окончания школы большинство подростков оставались в городе, вливаясь в привычный уклад. Те, кто уезжал, делали это тихо, без прощаний, и о них быстро забывали.

Почта работала три раза в неделю. Газеты привозили раз в неделю, по четвергам, старым фургоном, который добирался из областного центра почти пять часов. Новости в этих газетах были уже не новостями, а скорее хронику ушедших дней, но их всё равно читали – от корки до корки, за чаем, в кругу семьи. Телевидение ловило плохо, всего два канала, и то с помехами. Интернет был только в здании администрации, да и там работал медленно, через спутниковую тарелку. Мобильная связь существовала, но неустойчивая – чтобы позвонить, часто приходилось выходить на улицу и искать место повыше. Впрочем, звонить было особо некому.

В городе царило спокойствие особого рода. Это не было умиротворение или гармония. Скорее, это была приглушённость, будто кто-то накрыл Ладарь толстым одеялом, и все звуки, краски, эмоции доходили до людей ослабленными, смягчёнными. Люди здесь редко смеялись громко, редко плакали на людях, редко повышали голос. Даже дети, казалось, рождались с пониманием того, что шуметь не стоит. Они играли тихо, ссорились шёпотом и засыпали без капризов.

Таков был Ладарь. Город, который жил по циклу. Утро сменялось днём, день – вечером, вечер – ночью. Весна переходила в лето, лето – в осень, осень – в зиму. И снова весна. В этом круговороте не было места случайностям. Или, по крайней мере, так казалось тем, кто здесь жил.

На холме к западу от города, который называли Вороньим Склоном, стоял санаторий. Почему Вороний – уже мало кто помнил. Старожилы говорили, что раньше на этом холме было огромное воронье гнездовье, и птицы тучами кружили над окрестностями. Сейчас ворон было меньше, но они всё ещё встречались – крупные, чёрные, с блестящим оперением и умными, настороженными глазами. Они сидели на карнизах санатория, на голых ветвях старых лип, что росли вдоль бывшей подъездной аллеи, и провожали редких прохожих долгими, оценивающими взглядами.

Санаторий построили в начале тридцатых годов. Это было трёхэтажное здание в стиле, который тогда называли «сталинским ампиром» – с колоннами, лепниной, высокими арочными окнами и широкой парадной лестницей. Внутренние помещения были просторными, с высокими потолками и толстыми стенами, которые хорошо держали прохладу летом и тепло зимой. Санаторий специализировался на лечении лёгочных заболеваний, и долгое время считался одним из лучших в области. Сюда приезжали люди со всей страны –дышать местным воздухом, который, по мнению врачей, был насыщен какими-то особыми соединениями, полезными для бронхов и лёгких.

Санаторий проработал до начала девяностых. Потом что-то случилось. Что именно – никто толком не знал или не хотел говорить. Одни утверждали, что кончилось государственное финансирование, и содержать такое большое хозяйство стало не на что. Другие шептались о каком-то происшествии – то ли массовом отравлении, то ли внезапной смерти главного врача при странных обстоятельствах. Третьи говорили, что санаторий просто «закрыли», и в этом слове слышался такой вес, что дальнейшие расспросы становились неуместными. Так или иначе, к середине девяностых здание опустело. Персонал разъехался, оборудование частью вывезли, частью растащили местные жители. Окна первого этажа заколотили досками – то ли от мародёров, то ли от любопытных детей. Окна второго и третьего этажей остались открытыми, и теперь они чернели пустыми проёмами, в которые залетал ветер и дождь.

За прошедшие десятилетия санаторий обветшал. Штукатурка на стенах пошла трещинами, местами осыпалась, обнажая красную кирпичную кладку. Крыша прохудилась в нескольких местах, и внутри здания теперь всегда пахло сыростью. Колонны у входа покрылись тёмными разводами, а лепнина на фасаде потеряла былую чёткость, будто оплыла от времени. Дорога, ведущая к санаторию от города, заросла травой и кустарником, и теперь пройти по ней можно было только пешком, раздвигая ветки и переступая через поваленные стволы.

Местные жители обходили санаторий стороной. Не из суеверного страха – по крайней мере, вслух этого никто не признавал, – а скорее по негласной договорённости. Место это считалось «нехорошим», и находиться там без крайней необходимости не стоило. Дети, конечно, нарушали запрет, как дети во все времена: пробирались к зданию, заглядывали в окна первого этажа сквозь щели в досках, рассказывали друг другу страшные истории. Но даже самые отчаянные не рисковали заходить внутрь. Говорили, что те, кто заходил, возвращались «другими». Что это значило – никто объяснить не мог, но звучало достаточно весомо, чтобы не проверять.

Иногда, очень редко, жители Ладаря замечали по ночам свет в окнах санатория. Слабый, колеблющийся – будто от свечи или ручного фонаря. Тот, кто замечал, хмурился, отворачивался и никогда, ни при каких обстоятельствах не упоминал об этом в разговорах. Таков был неписаный закон города: некоторые вещи лучше не видеть, а если увидел – молчать. Это сохраняло хрупкое равновесие, в котором город существовал уже много лет.

***

Темнота была плотной, почти осязаемой. Она лежала на груди, забивалась в уши, обволакивала язык тяжёлым, безвкусным налётом. Иллария почувствовала её раньше, чем осознала, что очнулась. Темнота и холод. Холод поднимался от пола, на котором она лежала, – грубого, шершавого бетона, впивающегося мелкими камешками в бок и бедро. Он просачивался сквозь мокрую ткань одежды, тонкую, почти невесомую, липнущую к коже, и забирался глубже – в мышцы, в суставы, в самые кости, будто сам воздух здесь был пропитан чем-то ледяным и неживым.

Она лежала на боку, свернувшись, подтянув колени к животу, и не могла вспомнить, как оказалась в этой позе. Как оказалась здесь вообще. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме, где гуляет сквозняк. Ни лиц, ни голосов, ни событий – только смутные, ускользающие обрывки чего-то, что невозможно ухватить. Как будто она долго спала и видела длинный, запутанный сон, который растаял в момент пробуждения, оставив только ощущение тяжести и неправильности происходящего.

Веки казались свинцовыми, склеенными чем-то вязким и липким. Чтобы разомкнуть их, пришлось приложить усилие – физическое, почти болезненное, как будто она разрывала тонкую, присохшую плёнку. Но и когда это удалось, ничего не изменилось. Чернота осталась прежней – абсолютной, бездонной, без единого проблеска. Иллария заморгала, попыталась проморгаться, но тьма не отступала. Она была повсюду, со всех сторон, и от этого возникало жуткое чувство, что мир за пределами её тела исчез, схлопнулся, оставив только эту ледяную, давящую пустоту.

Тело ныло. Мышцы затекли так, что каждое движение отзывалось тупой, разливающейся болью, будто она пролежала без движения много часов, а может, и дней. Шея задеревенела, в боку, там, где она вжималась в бетон, пульсировало что-то горячее и неприятное. Иллария медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, перекатилась на спину. Перед закрытыми глазами поплыли багровые и зеленоватые круги, к горлу подкатила тошнота – вязкая, горькая. Она замерла, пережидая, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу и висках.

Тишина стояла такая, что собственное дыхание казалось оглушительным, почти неприличным. Где-то далеко – или близко? в этой черноте невозможно было определить расстояние, звук не имел направления – капала вода. Кап. Долгая, вязкая пауза, в которой слышалось только биение сердца в ушах. Кап. Звук был глухим, мягким, будто капли падали не на камень, а во что-то гнилое, пористое, пропитанное влагой и временем. Он доносился откуда-то справа и сверху. Иллария сосредоточилась на нём, цепляясь за этот одинокий, размеренный звук, как за якорь, как за доказательство того, что она ещё существует, что мир вокруг неё не растворился окончательно. Пока капает вода – есть стены, есть пол, есть воздух, есть что-то, кроме этой давящей пустоты в голове.

Она снова открыла глаза. Теперь зрение начинало привыкать, медленно, неохотно. Чернота перестала быть монолитной, в ней проступили смутные, едва уловимые очертания – как будто кто-то разбавил тушь водой, и на границе видимого начали проявляться размытые, неясные формы. Прямоугольник окна на противоположной стене – серое, размытое пятно, чуть более светлое, чем всё остальное. Тёмная, бесформенная груда в углу, напоминающая сломанную мебель или кучу тряпья. Длинная горизонтальная линия у стены – возможно, край железной кровати или скамьи. Потолок нависал низко, давил, сжимал пространство, делая его тесным и неуютным. Комната была маленькой, и от этого возникало ощущение ловушки, западни, из которой нет выхода.

Иллария упёрлась ладонями в холодный, шершавый бетон и медленно, преодолевая головокружение, села. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, пальцы почти не гнулись от холода. Она провела ладонью по ногам и нащупала тонкую, мокрую ткань носков. Обуви не было. Только носки, промокшие насквозь, с дырой на правом пальце, сквозь которую бетон холодил кожу с какой-то беспощадной, равнодушной настойчивостью. Она пошевелила пальцами, ощущая липкую влагу и холод, и это простое, почти детское движение отозвалось в груди неожиданной, острой тоской – тоской по чему-то тёплому, знакомому, безопасному, чего она сейчас была начисто лишена.

Пустота в памяти не отступала. Ни лиц, ни имён, ни событий – только она сама, здесь и сейчас, в этой ледяной, пахнущей плесенью комнате. И от этого становилось не просто страшно, а как-то беспомощно, по-детски одиноко. Она не знала, кто она, откуда, почему оказалась здесь и есть ли где-то люди, которые её ищут. Может быть, никто и не ищет. Может быть, её вообще никто не ждёт. Эта мысль – холодная, отрезвляющая – пришла неожиданно и засела где-то в груди, сжав сердце тупой, ноющей болью. Иллария обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая теперь шла не только от холода, но и от этого внезапного, пронзительного чувства абсолютной, космической потерянности.

И в этот момент темнота раскололась.

Луч света ударил в лицо – резкий, белый, с ледяным голубоватым отливом, какой бывает только у мощных ручных фонарей. Иллария зажмурилась, вскинула руку, заслоняясь, чувствуя, как свет обжигает сетчатку, высекает слёзы, впивается в зрачки иглами. За лучом угадывался силуэт – высокий, прямой, совершенно неподвижный. Он стоял так, будто находился здесь уже давно, будто наблюдал за ней из темноты и только теперь решил обнаружить себя.

Луч дёрнулся в сторону, упёрся в пол, и в его отражённом, рассеянном сиянии Иллария наконец смогла разглядеть того, кто стоял перед ней.

Мужчина. Очень высокий, в тёмном пальто из плотного, добротного сукна, которое сидело на нём не как купленная в магазине вещь, а как продолжение его самого – естественно, неброско, но с тем неуловимым качеством, что выдаёт привычку к дорогим и хорошо сделанным вещам. Он стоял, перенеся вес на одну ногу, и в его позе не было ни напряжения, ни готовности к броску –только спокойная, уверенная неподвижность человека, который привык контролировать пространство вокруг себя и не нуждается в лишних движениях. Фонарь он держал в левой руке, опустив его так, что луч рисовал на грязном бетоне ровный белый круг. Правая рука свободно висела вдоль тела.

Свет снизу выхватывал его лицо резкими, контрастными мазками, как на старой, неретушированной фотографии. Длинный, прямой нос с едва заметной горбинкой у переносицы – той самой, что придаёт лицу выражение спокойной, врождённой надменности, даже если человек её не испытывает. Высокие, остро очерченные скулы, от которых кожа натягивалась туго, обнажая костную структуру, – такие скулы бывают у людей, которые редко улыбаются и ещё реже позволяют себе что-то лишнее. Твёрдая линия челюсти, уходящая к узкому, крепкому подбородку с маленькой, едва заметной ямкой посередине. Губы были плотно сжаты, бледные, тонкие – не от злости или жестокости, а от привычки не тратить слова и эмоции на то, что их не заслуживает. Лоб пересекала тёмная прядь кудрявых волос, упавшая неровно, будто он недавно провёл по голове рукой или ветер растрепал её по дороге, и он не посчитал нужным поправить.

Он чуть повернул голову, и Иллария поймала его взгляд. Глаза были тёмно-карими – глубокого, тёплого оттенка, как старый дуб или крепко заваренный чай, если смотреть на него против света. В слабом, отражённом сиянии фонаря они казались почти чёрными, но в них не было пустоты. Был холодный, прямой, оценивающий интерес. Он смотрел на неё не как на человека – как на уравнение, которое нужно решить, как на переменную, значение которой пока неизвестно, но будет вычислено. Без жалости, без враждебности, без какого-либо участия.

Общее впечатление от лица было таким: порода. То, что говорят о лошадях или собаках, но что безошибочно угадывается и в людях. Черты, отточенные поколениями, говорящие о крови, которая не привыкла проигрывать и не умеет сомневаться в себе. В нём не было тепла, не было мягкости, не было того, что обычно располагает к себе при первой встрече. Но была странная, тревожная притягательность – как у огня, на который хочется смотреть, даже зная, что можно обжечься. На таких людей тянет оглянуться на улице, даже если они не сделали ничего примечательного.

Он молчал. Просто стоял и смотрел на неё сверху вниз, и в этом молчании было больше веса, чем в любых словах. Оно давило, заполняло собой всё пространство, делало воздух ещё более спёртым и тяжёлым. Иллария почувствовала, как холод внутри – тот самый, что поселился в ней с момента пробуждения, – сжимается в тугой, болезненный узел где-то в солнечном сплетении.

— Очнулись, — произнёс он наконец.

Это был не вопрос. Констатация, брошенная ровным, низким голосом с лёгкой хрипотцой – будто он редко пользовался голосом и теперь делал это по необходимости, как берут в руки инструмент, которым давно не работали. В тоне не было ни угрозы, ни участия, ни даже простого человеческого любопытства. Просто факт, зафиксированный вслух.

Иллария попыталась ответить, но из горла вырвался только сиплый, сдавленный выдох, больше похожий на стон. Горло пересохло, язык казался чужим, шершавым, неповоротливым. Она облизала пересохшие, потрескавшиеся губы и просто кивнула. Мужчина опустил фонарь ещё ниже, так что луч теперь лежал на полу ровно посередине между ними – белая полоса света на грязном, покрытом тёмными разводами бетоне, разделившая пространство надвое: его сторона и её.

— Санаторий. Заброшенный, — сказал он. Голос звучал сухо, без интонации, как зачитывают сводку погоды. — На холме к западу от города. Вы лежали здесь, когда я вошёл.

Он замолчал, будто давая ей время осознать услышанное. Иллария слушала, пытаясь ухватить хоть что-то знакомое в этих словах – санаторий, холм, город, – но ничего не отзывалось. Слова падали в ту же пустоту, где должны были находиться её воспоминания, и исчезали без следа. Это было похоже на то, как бросаешь камешки в колодец и ждёшь всплеска, но не слышишь ничего, кроме глухой, бесконечной тишины.

— Я не помню, как сюда попала, — выдавила она. Голос дрожал, звучал хрипло и слабо, но понемногу обретал управляемость. — Я вообще ничего не помню.

Она замолчала, ожидая вопросов, расспросов, может быть, недоверия. Ничего. Мужчина выслушал её без единого движения, только взгляд стал чуть более пристальным – холодным, испытующим, будто он проверял её слова на прочность, искал в них трещины и несостыковки. Ни сочувствия, ни удивления, ни простого человеческого «как это – ничего не помните?». Тишина снова сгустилась, стала вязкой, неудобной.

Он отвёл глаза первым. Медленно, без спешки, повёл фонарём по стенам. Луч выхватил из мрака детали обстановки, одну за другой, как на медленной, тягучей экскурсии по музею забвения. Железная спинка кровати с проржавевшей панцирной сеткой, на которой не было матраса – только голые, перекрещенные полосы металла, местами провалившиеся. Перевёрнутый стул с гнутыми, витиеватыми ножками – когда-то, наверное, красивый, венский, а теперь никому не нужный хлам. Груда тряпья в углу – старые больничные халаты или простыни, сбившиеся в бесформенный, пыльный ком. На полу, у стены, тускло блеснули осколки разбитой стеклянной банки – острые, опасные в этой темноте. Стены были ободраны, кое-где свисали клочья бледно-зелёных обоев с едва различимым растительным узором – больничный, успокаивающий цвет, который теперь вызывал только тоску и отвращение.

— Встать сможете? — спросил он, не оборачиваясь.

Иллария попробовала. Ноги дрожали, колени подкашивались, мышцы бедёр горели от напряжения. Она оперлась рукой о холодную, влажную стену – штукатурка под пальцами крошилась, осыпалась мелкой пылью, – и медленно, рывками, поднялась. Головокружение усилилось, мир поплыл, теряя очертания, пришлось зажмуриться и замереть на несколько долгих, мучительных секунд, пока всё не встало на свои места. Когда она открыла глаза, мужчина смотрел на неё – оценивающе, холодно, без тени жалости или желания помочь. Просто ждал, когда она справится сама.

— Могу, — ответила она, и собственный голос показался ей чужим, слишком громким в этой мёртвой тишине.

Он опустил взгляд на её ноги – на мокрые, грязно-серые носки с дырой на правом пальце, сквозь которую виднелась бледная, замёрзшая кожа. Ничего не сказал. Ни комментария, ни насмешки, ни сочувствия. Только выдохнул сквозь нос – коротко, почти беззвучно, – и в этом выдохе Илларии послышалось что-то похожее на сдержанное раздражение. Затем он снял с плеча сумку, которую она заметила только теперь – тёмную, из плотной ткани, с широким ремнём, – расстегнул и бросил к её ногам пару толстых шерстяных носков. Они упали на бетон с мягким, глухим шлепком –мужские, большого размера, серые, но чистые и сухие, пахнущие чем-то отдалённо домашним: шерстью, деревом, может быть, слабым следом табака.

— Наденьте.

Иллария опустилась на корточки. Пальцы плохо слушались, были негнущимися и неуклюжими, но она стянула мокрые, липкие, противно холодящие кожу носки и натянула сухие поверх босых ног. Шерсть была колючей, грубой, но удивительно, пронзительно тёплой.

Мужчина уже шёл к выходу – тёмному проёму в дальней стене, которого она раньше не заметила, потому что он сливался с чернотой.

Он не оборачивался. Не проверял, идёт ли она, не ждал, не подгонял. Просто шагал впереди широким, уверенным шагом, и его спина, обтянутая тёмным сукном пальто, казалась стеной, за которой ничего не разглядеть – ни эмоций, ни намерений, ни хотя бы намёка на то, что он думает о ней и обо всей этой ситуации. Иллария двинулась следом, потому что выбора, в сущности, не было. Оставаться здесь одной, в этой ледяной, пахнущей смертью комнате, было невозможно. Шерстяные носки мягко ступали по бетону, приглушая шаги, делая её передвижение почти бесшумным. Где-то позади, в глубине здания, продолжала капать вода –размеренно, неумолимо, как метроном, отсчитывающий чьё-то, может быть, её собственное, утекающее время.

Они вышли в коридор. Длинный, узкий, с рядом тёмных дверных проёмов по обе стороны – как пустые глазницы, провожающие их молчаливым, равнодушным взглядом. Пол здесь был покрыт потрескавшейся плиткой –когда-то белой, а теперь серой от въевшейся грязи, плесени и времени. Стены голые, с облупившейся, вздувшейся от сырости краской и тёмными, неровными разводами протечек, которые тянулись от потолка к полу, как застывшие слёзы. В дальнем конце коридора маячил серый просвет –лестничная клетка или выход, – и к этому просвету они шли, двое чужих друг другу людей, связанных только странным стечением обстоятельств.

Шаги незнакомца были тихими, но уверенными, без тени сомнения или колебания. Иллария старалась не отставать, хотя ноги всё ещё дрожали и подкашивались, а головокружение то и дело возвращалось мягкими, вязкими волнами. Она смотрела на его прямые плечи, на то, как ровно он держит голову, на то, как падает на воротник пальто тёмная прядь волос, и не до конца понимала, кто этот мужчина.

Они спустились по широкой лестнице с остатками деревянных перил – кое-где балясины были выломаны, а те, что уцелели, шатались под рукой, – прошли через захламлённый холл первого этажа, лавируя между опрокинутыми креслами с продавленными сиденьями, разбитыми стеклянными витринами, в которых когда-то, наверное, стояли какие-то медицинские приборы или бюсты, и грудами прелых, размокших картонных коробок, из которых вываливалось что-то неопрятное, похожее на старые документы или грязное бельё. Мужчина уверенно двигался вперёд, явно зная дорогу, не останавливаясь и не оглядываясь по сторонам. У массивной входной двери – высокой, двустворчатой, с остатками тёмной краски и потускневшими медными ручками – он остановился. Толкнул её плечом, без видимого усилия, но с какой-то скупой, хозяйственной уверенностью. Дверь подалась с низким, неохотным скрипом, впуская внутрь серый, влажный воздух, пропитанный запахом мокрой земли.

Иллария шагнула через порог и замерла, поражённая открывшимся видом.

Перед ней, насколько хватало глаз, расстилался склон холма, поросший жухлой, примятой травой – серо-зелёной, влажной, блестящей от росы. Склон уходил вниз, теряясь в молочной, густой пелене тумана, которая скрывала подножие холма и всё, что находилось дальше. И только где-то там, в этой белёсой дымке, угадывались смутные очертания города – тёмные, размытые силуэты крыш, несколько редких, желтоватых огоньков в окнах, вертикаль колокольни или водонапорной башни, пронзающая туман. Холодный, сырой воздух ударил в лицо, наполнил лёгкие запахом реки, мокрой земли, гниющих где-то внизу прошлогодних листьев и этой странной, едва уловимой сладости, от которой почему-то становилось не по себе.

Мужчина вышел следом, плотно прикрыл за собой дверь – без стука, аккуратно, – и, не взглянув на неё, начал спускаться по едва заметной тропе вниз. Тропа была узкой, протоптанной, возможно, зверями или такими же редкими, как он, посетителями этого забытого места. Иллария стояла и смотрела ему в спину. Он не звал. Не говорил ни слова. Не делал никаких знаков. Просто уходил – широким, уверенным шагом, – и в этом молчаливом уходе было всё. Либо она остаётся здесь, на пороге мёртвого санатория, одна, без памяти, в чужих носках, наедине с туманом и этим странным, давящим молчанием холмов, либо идёт за ним.

Она пошла. Шерстяные носки быстро намокли от росы, тяжёлые капли срывались с высокой травы и хлестали по щиколоткам, оставляя на коже холодные, мокрые следы. Тропа была скользкой, ноги то и дело проскальзывали по глинистой, размокшей почве. Мужчина не оборачивался. Так они и спускались – он впереди, она в нескольких шагах позади, разделённые тишиной, серой, влажной пеленой утра и той пропастью незнания, которая лежала между ними.

Где-то на середине склона он вдруг остановился. Полуобернулся – не полностью, только через плечо, так что ей стал виден его профиль. Светало, медленно, неохотно, и теперь, в этом разбавленном, сером утреннем свете, Иллария могла разглядеть его лицо яснее, чем в дрожащем луче фонаря.

— Город внизу – Ладарь, — бросил он коротко, кивнув в сторону тумана. — Дорогу найдёте.

Он развернулся и пошёл дальше, но не в сторону города, а куда-то влево, вдоль склона, к тёмной, размытой опушке леса, которая угадывалась в пелене тумана. Иллария осталась стоять на мокрой, скользкой траве, глядя, как его тёмная фигура удаляется, становится меньше, тоньше, как туман начинает забирать её себе, стирая контуры, размывая очертания. Она не знала, кто он. Не знала, почему он был в санатории. Не знала, почему дал ей носки и вывел наружу. Не знала, куда он идёт и что будет делать дальше. Но когда его силуэт почти растворился в белёсой дымке, когда от него осталось только смутное, колеблющееся пятно, она, помедлив всего секунду, глубоко вдохнула холодный, сырой воздух, повернула и пошла следом. Не в город. За ним.

Он не оборачивался. Но шаг его, кажется, стал чуть медленнее – или ей это только показалось.

Позади, на холме, пустой санаторий смотрел им вслед чёрными, пустыми провалами окон. Вода внутри него продолжала капать – размеренно, неумолимо, как сердце, которое бьётся в груди спящего. А над Ладарем, над лесом, над заброшенным зданием и двумя фигурами, уходящими в туман, поднималось серое, бессолнечное утро нового дня. Точно такое же, как вчера. Точно такое же, как будет завтра.