Наша седьмая весна или я стану твоей женой

Пролог. Лепестки

Весна в тот год пришла рано.

Сакура в саду усадьбы Тачибана зацвела на целую неделю раньше срока — так, будто торопилась, будто боялась не успеть. Старое дерево, помнившее ещё прадеда Аяме, стояло в дальнем углу сада, у каменной стены, увитой плющом, — и цвело так щедро, так безудержно, словно хотело отдать миру всё, что копило долгой зимой. Лепестки летели по ветру, ложились на дорожки, оседали на глади пруда — невесомые, розовые, тёплые, как первый поцелуй.

Аяме любила это дерево.

Она приходила сюда каждую весну — с тех пор, как была ребёнком. Садилась на корни, откидывала голову, смотрела в розовое кружево над собой и думала: вот оно, счастье. Просто цветы. Просто небо. Просто тишина отцовского сада.

В тот день она тоже пришла — и тоже села на корни. Кимоно — бледно-лиловое, любимое, с вышитыми ирисами по подолу — расстелилось вокруг неё шёлковой лужей. Волосы, стянутые лентой, упали на спину тяжёлой чёрной волной. Ей было девятнадцать. Ей было хорошо.

Она думала о муже.

О его лице утром, когда он ещё не надел маску для внешнего мира. О том, как он щурился на свету и выглядел моложе, мягче, человечнее. Как вчера за ужином накрыл её ладонь своей — просто так, ни слова не сказав, — и она почувствовала, что весь мир уместился в это прикосновение. Месяцы брака не притупил остроту; наоборот — каждый день она находила в нём что-то новое и удивлялась: сколько ещё? Сколько ещё можно узнавать в одном человеке?

Она думала: завтра вернусь домой. В ЕГО дом, который давно стал и её домом тоже.

Она думала: летом, может быть, скажу ему. Про ребёнка. Ещё рано, ещё только шёпот внутри, только подозрение — но она чувствовала. Женщины чувствуют. Что-то менялось в ней, что-то тянуло, наливалось, готовилось стать чем-то большим, чем она сама.

Она думала: мне девятнадцать, и впереди — жизнь.

Целая жизнь.

Шаги за спиной она услышала поздно.

Не потому что была глуха — потому что не ждала. Кому таиться в саду её отца? Слуги ходили открыто, Хана всегда окликала её издалека, отец шаркал сандалиями по камню — знакомый, родной звук.

Эти шаги были другими. Лёгкими. Чужими. Целенаправленными.

Она начала оборачиваться — и не успела.

Боль пришла раньше понимания. Короткая, влажная, обжигающая — под рёбра, слева, глубоко. Так глубоко, что Аяме не сразу поняла: это не удар, это — конец. Тело поняло раньше разума. Ноги подогнулись. Руки потянулись к животу — и нашли там мокрое, тёплое, чужое. Она посмотрела вниз и увидела кровь на лиловом шёлке. На ирисах, вышитых мамиными руками.

Нет.

Она упала на бок. Медленно, как во сне, — тело опускалось к земле, а лепестки сакуры продолжали падать, ложились на волосы, на залитое кровью кимоно, на побелевшие пальцы. Мир не изменился. Мир остался прекрасным — и в этом была невыносимая, немыслимая жестокость.

Нет. Нет. Нет. Нет.

Шаги удалились. Тихие. Ровные. Неторопливые. Тот, кто это сделал, не бежал. Не оглядывался. Ушёл, как уходят люди, выполнившие работу.

Аяме лежала под сакурой — щекой к земле, глядя на кусочек неба сквозь цветущие ветви. Розовое на голубом. Так красиво. Так страшно красиво.

Я не хочу.

Мысль была простой — такой простой, что больно. Не «за что». Не «кто». Не «почему». Просто — я не хочу.

Я не хочу умирать.

Холод поднимался от живота к груди, заливал лёгкие, подбирался к горлу. Кровь уходила — тихо, настойчиво, неостановимо. Как вода из разбитой чаши. Она чувствовала, как жизнь утекает из неё — и хотела закричать, хотела вцепиться в неё зубами, ногтями, всем, что осталось.

Мне девятнадцать. Мне только девятнадцать.

Я не сказала ему. Не сказала про ребёнка. Не сказала — люблю, когда уходила утром. Только махнула рукой. Только улыбнулась. Господи — только улыбнулась. Я думала — будет вечер. Будет завтра. Будет потом.

Мне девятнадцать, и у меня не будет «потом».

Лепестки падали на её лицо. На открытые глаза. На губы, которые ещё шевелились — беззвучно, как будто слова могли что-то изменить.

Я хочу вернуться.

Я хочу сказать ему. Я хочу увидеть его лицо ещё один раз. Один. Только один.

Я хочу прожить свою жизнь. Всю, целиком, до последнего дня. Хочу узнать — что будет дальше. Хочу состариться. Хочу увидеть, как моё дитя делает первый шаг. Хочу проснуться рядом с ним через двадцать лет — и чтобы он так же щурился на свету.

Я хочу исправить.

Я хочу…

Я…

Небо над ней меркло — медленно, как тушью, разведённой в воде. Голубое становилось серым, серое — чёрным. Лепестки ещё падали. Или это ей только казалось. Последнее, что она видела — розовый на чёрном. Последнее, что чувствовала — холод земли под щекой и что-то тёплое, уходящее из неё навсегда.

Не хочу.

Не хочу, не хочу, не хочу, не—

Темнота.

Мягкая, тихая, бесконечная. Ни боли, ни страха — только пустота. И в этой пустоте — что-то дрогнуло. Что-то сдвинулось, как стрелка компаса, потерявшая север. Что-то откликнулось на немую мольбу умирающей девятнадцатилетней женщины, которая хотела — так просто, так невыносимо просто — прожить свою жизнь.