Наша(не)любовь.

Глава 1.Косички и кузнечики.

От автора.

Солнце пробивалось сквозь листву старой яблони, превращая сад в изумрудный шатер. Даша в своем любимом сарафане с ромашками сосредоточенно плела венок из одуванчиков. Ей было всего одиннадцать, и мир казался простым и понятным: цветы благоухают, пчелы жужжат, а самые интересные приключения случаются под этой самой яблоней.

Из-за куста смородины донесся хруст веток. Даша нахмурилась. Кто-то нарушал ее уединение.

― Эй, косички-веревочки, что делаешь? ― раздался насмешливый голос.

Даша вздохнула. Это был Кирилл, сын папиного делового партнёра. Ему было тринадцать, и он считал своим долгом подшучивать над ней при каждом удобном случае. Даша терпеть не могла его ехидные замечания и самодовольную ухмылку.

― Не твоё дело, ― буркнула Даша, стараясь не смотреть на него.

Кирилл вынырнул из-за куста, высокий и загорелый, с растрёпанными волосами.

― Просто интересно, чем занимается такая малышка, как ты, ― сказал он, присаживаясь рядом с ней на траву. ― Наверное, играешь в куклы.

― Ничего подобного! ― возмутилась Даша. ― Я плету венок!

― Венок? ― Кирилл презрительно скривился. ― Из одуванчиков? Ну и вкус у тебя. Лучше бы кузнечиков ловила. Это гораздо интереснее.

Он подмигнул и ловко поймал одного кузнечика, который тут же начал отчаянно стрекотать у него в ладони. Даша нахмурилась. Она не любила, когда мучили животных.

― Отпусти его! ― потребовала она.

Кирилл проигнорировал ее.

― Смотри, какой у него прикольный усик! ― сказал он, показывая кузнечика Даше.

Даша не выдержала. Она схватила его за руку и ущипнула изо всех сил.

― Ай! ― взвыл Кирилл, роняя кузнечика на землю. ― Что ты делаешь, дикарка?

― За то, что мучаешь животных! ― выпалила Даша, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

Кирилл потирал ушибленное место.

― Ну и злюка же ты, ― проворчал он. ― Ничего, вырастешь, подобреешь.

Даша фыркнула и отвернулась. Ей не хотелось, чтобы он видел ее слезы.

― Кстати, ― Кирилл внезапно сменил тон, ― знаешь, что сказал мне папа?

Даша насторожилась. Обычно все, что говорили отцы, не предвещало ничего хорошего.

― Что?

― Он сказал, что когда мы вырастем, мы обязательно поженимся.

Даша застыла, как громом поражённая. Жениться? На Кирилле? Да она скорее съест свой венок из одуванчиков!

― Это невозможно! ― воскликнула она. ― Да никогда я не выйду за тебя замуж!

Кирилл пожал плечами.

― Ну, посмотрим, ― ухмыльнулся он. ― Может, к тому времени я и сам передумаю. А пока… давай ловить кузнечиков. Будем женить их на тебе.

И он, подхватив сачок для бабочек, убежал вглубь сада, оставив Дашу в полном смятении. Она снова посмотрела на венок из одуванчиков, который теперь казался ей каким-то особенно унылым и некрасивым.

«Никогда!» — подумала она. «Никогда!» Но почему-то в глубине души у неё зародилось смутное предчувствие, что всё может быть не так просто, как ей кажется сейчас, под сенью старой яблони.

Они были детьми, когда отцы впервые заговорили об этом. Ей было одиннадцать, ему — тринадцать. И всегда, стоя на залитой солнцем лужайке, он, закинув руки за голову и ухмыляясь во весь рот, выдавал свою коронную фразу:

― Не забывай,что мы поженимся. Так что не общайся ни с кем! Ты моя!

И она понимала, что этот брак, навязанный родителями, станет для нее пыткой. Не из-за самого брака, а из-за его личности. Кирилл, этот задира и насмешник, с его язвительными замечаниями и колкостями, был последним человеком, которого Даша хотела видеть своим мужем.

Им покупали одинаковые игрушки, заставляли играть вместе, фотографировали, держась за руки. Их детские фотографии висели на стенах кабинетов их отцов как символ их крепкой дружбы и долгосрочного сотрудничества.

Их подростковый период был полем битвы, усеянным обломками надежд, острыми шипами обид и редкими, мимолетными лепестками понимания. Даша и Кирилл росли, как два дерева, посаженные слишком близко друг к другу, их корни переплетались, мешая друг другу тянуться к свету.

Даша бунтовала тихо, внутри себя. Ей не нравились балы и светские рауты, на которые ее таскала мать, не прельщали перспективы выгодного замужества. Она мечтала о другом — о свободе, о настоящей любви, о возможности самой строить свою жизнь. Но ее мечты натыкались на стену родительского непонимания.

Она часто запиралась в своей комнате, погружаясь в свои рисунки, которые были для неё единственным спасением. Разговоры с родителями превращались в бесконечные споры, в которых она всегда проигрывала.

― Ты должна быть благодарна за то, что у тебя есть, — говорила мать, укоризненно качая головой. ― Не глупи, Даша. Ты не понимаешь, что делаешь, — вторил отец, глядя на неё с разочарованием.

Кирилл, напротив, бунтовал открыто. Ему надоели наставления отца, давление и постоянные ожидания. Он хотел жить своей жизнью, а не следовать чужим планам. Он сбегал из дома, пропадал по ночам в клубах, ввязывался в драки. Он словно нарочно делал всё, чтобы разозлить родителей.

― Ты позоришь нашу семью! — кричал отец, когда Кирилла в очередной раз приводили домой полицейские. ― Ты ни на что не способен! — вторила мать, с отвращением отворачиваясь от него.

Даша и Кирилл были похожи в своей ненависти к навязанному будущему, но выражали её по-разному. Даша искала спасения в рисовании и одиночестве, Кирилл — в бунте и саморазрушении.

Их встречи обычно заканчивались ссорами. Кирилл дразнил Дашу «принцессой на горошине» за её чувствительность и ранимость. Даша просто называла Кирилла «бараном» за его наглость и беспечность. Они не могли понять друг друга, их разделяла пропасть непонимания и взаимной неприязни.

Однажды, после очередного скандала с отцом, Кирилл столкнулся с Дашей в коридоре их загородного дома. Он был пьян и зол.

― Чего уставилась? ― огрызнулся он, проходя мимо нее.