Наше теплое лето

Глава 3: Отлив

Утро началось с отлива. Не только моря – внутри Лизы тоже что-то отхлынуло, обнажив холодный, скользкий камень на месте вчерашней, такой хрупкой, тишины. Солнечный луч, который вчера казался настырным, сегодня бил в глаза как укор. Шум прибоя, еще недавно убаюкивающий, теперь резал слух – назойливый, требовательный.

Она лежала, уставившись в потолок. Ракушка-каури лежала на тумбочке, ее перламутровый блеск казался насмешкой. Сокровище? Какое сокровище могло быть у нее, выброшенной жизнью на этот берег, как водоросли после шторма? Вчерашняя прогулка, вкус чая, спокойный взгляд Даниила – все это померкло перед внезапно нахлынувшей волной стыда и безысходности. За что? За то, что позволила себе на минуту забыться? За то, что поддалась иллюзии, что здесь может быть хоть чуть-чуть легче?

Снизу доносился голос Марьи Ивановны и еще один – резковатый, женский. Гости. Лиза сжалась под одеялом. Выходить? Видеть людей? Объяснять свое мрачное лицо? Нет. Просто нет сил.

Она пропустила завтрак, сославшись на головную боль, когда Марья Ивановна осторожно постучала. Бабушка не стала настаивать, принесла чашку травяного чая и кусок теплого пирога с яблоками на тарелочке. «Отлежись, родная, воздух сегодня тяжелый, перед грозой», – сказала она, и в ее голосе Лиза уловила не осуждение, а понимание. Это понимание почему-то ранило еще сильнее.

Она просидела в комнате до полудня, слушая, как ветер усиливается, гоня по небу свинцовые тучи. Море из синего стало серо-стальным, волны бились о берег с глухим рокотом, выбрасывая на песок клочья пены. Картина за окном точно отражала ее внутренний пейзаж: краски потускнели, энергия сменилась угрюмой яростью стихии.

Нельзя было оставаться в четырех стенах. Воздух в комнате стал спертым, стены давили. Лиза натянула ветровку поверх футболки, надела кепку глубже на лоб и выскользнула из дома, стараясь не привлекать внимания.

Поселок в такую погоду казался вымершим. Занавески на окнах были плотно задёрнуты, редкие прохожие спешили, подняв воротники. Лиза шла не к пляжу – туда идти не хотелось, – а вдоль единственной улицы, мимо покосившихся заборов, огородов с чахлой капустой и пустых лавочек у дороги. Запахло дождем и рыбой от высохших сетей, развешанных у одного из сараев.

– А, новенькая! – раздался резкий голос за спиной.

Лиза вздрогнула, обернулась. На крыльце соседнего с домом Марьи Ивановны дома стояла женщина лет пятидесяти, худощавая, с острым взглядом и ярко-красным платком на голове. Она чистила рыбу, бросая потроха в ведро. – Марья про тебя говорила. Лиза, кажись? Из города свалила? От мужа, что ль?

Вопрос прозвучал как удар ножом. Прямо, без церемоний. Лиза почувствовала, как кровь отливает от лица. Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– Знамо дело, – фыркнула женщина, ловко вспоров брюхо очередной рыбине. – Мужики – они все кобели. Мой-то тоже сбежал, как только шахту закрыли. Двадцать лет назад. И слава богу, скажу я тебе. Сама как пальма! – Она махнула ножом в сторону своего аккуратного домика и огорода. – А ты чего нос повесила? Рылом не вышла? Живи одна, да и только! Море вон – бесплатное, воздух – лечебный. Плакать – время зря терять.

Ее слова были грубыми, но в них звучала какая-то дикая, неистовая жизненная сила. Лиза стояла, сжимая кулаки в карманах ветровки. Ни сочувствия, ни жалости. Только констатация факта и призыв к действию. Жестоко? Да. Но почему-то не так больно, как жалостливые взгляды.

– Я... я просто гуляю, – наконец выдавила Лиза.

– Гуляй, гуляй, – махнула рукой женщина. – Только не ной. Нытиков море не любит. То́пнет! – Она бросила очищенную рыбу в таз и взяла следующую. – Звать меня тетя Катя. Заходи, коли рыбы захочется. Сельдь сегодня, жирнющая!

Лиза кивнула и пошла дальше, оставив тетю Катю с ее рыбой и жизненным кредо. Слова «нытиков море не любит» звенели в ушах. Грубо, примитивно, но... отрезвляюще. Как ушат ледяной воды. Она не нытик. Она просто... сломалась. Но тетя Катя, похоже, ломалась не раз и все еще стояла.

Она свернула с улицы на тропинку, ведущую в сторону старого маяка, видневшегося вдалеке на скалистом мысу. Дорога шла вверх, мимо зарослей колючего дрока с желтыми цветами, с которых ветер срывал лепестки. Под ногами хрустел щебень. Дышать стало тяжелее, но это была хорошая тяжесть – от усилия. Физического. Отвлекающего.

С вершины холма открылся вид на Жемчужное с высоты – крошечные домики, голубая лента речушки, впадавшей в море, бескрайняя серая ширь воды под низким небом. И маяк – белый, строгий, молчаливый страж. Он был заброшен, стекла в верхней галерее разбиты, металл покрыт ржавчиной. Но он стоял. Против ветра, против времени. Лиза села на большой валун у подножия, уставший от подъема. Дождь так и не начался, но ветер свистел в ушах, забирался под одежду. Она смотрела на море, на пену гребней, на далекий горизонт. Мысли замедлились, утихли. Осталось только ощущение высоты, ветра и этого немого маяка-воина рядом.

Спускалась она уже в сумерках. Первые огоньки зажглись в окнах домов. У кофейни "Причал" горели гирлянды, создавая островок теплого света в наступающей синеве. Лиза почти прошла мимо, но ноги сами повернули к открытой террасе. Внутри было почти пусто – пара местных мужчин пили пиво у стойки, обсуждая улов.

Даниил мыл бокалы. Увидев ее, он лишь кивнул, без лишней улыбки, но его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на слегка растрепанных ветром волосах. Он видел. Видел следы внутренней бури.

– Холодный чай? – спросил он просто, как будто она приходила сюда каждый день в одно и то же время.

– Да... пожалуйста, – ответила Лиза, садясь за тот же столик у края. Сегодня ей не хотелось прятаться.

Он принес стакан с тем же рубиновым чаем, с ягодами и лимоном. Поставил рядом маленькую тарелочку с двумя медовыми пряниками в форме ракушек.

– На, от тети Гали, нашей булочницы, – пояснил он. – Говорит, для новых гостей Жемчужного – на счастье.