Наше теплое лето

Глава 4: Первый Мазок

Утро после разговора у «Причала» началось не с отлива, а с… неловкости. Лиза проснулась с ощущением, будто вчера вечером она выставила напоказ что-то слишком личное, сняла слой защиты. Имя на его губах – «Лиза» – звучало в памяти неожиданно громко. Она спустилась на завтрак, избегая встречи взглядом с Марьей Ивановной, хотя та лишь деловито суетилась у плиты, напевая под нос.

– Сонька ты моя! – приветствовала бабушка, ставя перед ней тарелку с творожными оладьями, густо политыми сметаной и медом. – День-то какой! Солнышко! Море – зеркало! Чайку горяченького?

– Спасибо, Марья Ивановна, – пробормотала Лиза, утыкаясь в оладьи. Они были пышными, таяли во рту. Она ела медленно, слушая, как бабушка раскладывает по полочкам новости Жемчужного: тетя Катя поймала редкого краба («Весь поселок ахает!»), у старика Никифора сломалась лодка («Данила обещал помочь, золотой человек»), а в бухте видели дельфинов («К добру, верная примета!»).

Имя Даниила прозвучало естественно, как часть этого мира. Лиза почувствовала, как напряжение внутри слегка ослабло. Он был просто местным. Добрым. Не тем, кто будет копаться в ее ранах.

– А ты, Лизанька, планы какие на день? – спросила Марья Ивановна, подливая ей чай. – Воздухом дышать пойдешь? Или может, в лавку сбегаешь? Мне бы сахарку да спичек.

Предложение было спасительным. Конкретное дело. Не прогулка с туманной целью «подышать», а задание. Лиза охотно кивнула.

– Сбегаю, конечно. Где лавка?

Марья Ивановна подробно объяснила путь: вдоль пляжа, мимо «Причала», потом вверх по каменной лестнице к старой площади. Лавка – синий домик с резными ставнями, хозяйка – тетя Галя, та самая булочница.

Дорога вдоль утреннего пляжа была другой. Море действительно напоминало расплавленное серебро, спокойное и сияющее. Песок под ногами был прохладным и плотным. Лиза шла, глядя под ноги, подбирая особенно гладкие камешки – серые, розоватые, с белыми прожилками. Она складывала их в карман ветровки, ощущая их тяжесть и гладкость. Маленькие, твердые факты реальности.

«Причал» был открыт. За стойкой Даниил разговаривал с рыбаками, разбирая только что привезенную сеть. Он увидел Лизу, кивнул с той же спокойной, ненавязчивой вежливостью, что и всегда. Никакого намека на вчерашний разговор. Просто: «Доброе утро». Лиза ответила тем же, чувствуя, как остатки неловкости растворяются в соленом воздухе. Он был мастером давать пространство.

Каменная лестница, ведущая вверх от пляжа, была крутой и выщербленной временем. Лиза шла медленно, останавливаясь перевести дух, оглядываясь на открывающуюся панораму: бескрайнюю синеву, крошечные домики Жемчужного, прижавшиеся к берегу, и белый остов маяка на далеком мысу. Сверху доносились крики чаек и запах свежей выпечки.

Лавка тети Гали оказалась крошечной и битком набитой. Полки ломились от консервов, крупы, мыла, веревок, резиновых сапог и прочей необходимой в хозяйстве мелочи. Воздух был густой от ароматов хлеба, пряников, копченой рыбы и старого дерева. За прилавком, похожая на добродушную фею в огромном вязаном кардигане, стояла тетя Галя.

– О-о-ой! Новенькая! – завопила она, едва Лиза переступила порог. – Марьина гостья! Лиза! Я тебя пряничком угощала! Понравился? – Она не ждала ответа, энергично протирая прилавок тряпкой. – Чего тебе, милая? Марья Ивановна, поди, сахару захотела? Или спичек? Она без спичек – как без рук! Вечный огонь у нее в печи!

Лиза улыбнулась, несмотря на себя. Энергия тети Гали была заразительной.

– Да, сахар и спички, пожалуйста. И… еще хлеба, если можно.

– Можно, можно! Все можно! – тетя Галя засуетилась, доставая из-под прилавка увесистую пачку сахара, коробок спичек и пышный каравай ржаного хлеба, еще теплый. – Вот, держи, красавица! А к чаю чего? Пряник? Булочку с маком? Сегодня – просто объедение!

Лиза, поддавшись порыву, взяла еще и булочку с маком, липкую и душистую. Расплачиваясь, она заметила в углу, на полке с книгами и открытками, знакомую коробку. Та самая, из-под стойки в «Причале». Акварельные краски. «Ленинград». Банки были потрепанные, этикетки выцветшие, но краски внутри, судя по следам на крышке, использовались.

– О, краски! – невольно вырвалось у Лизы.

– Ага, Данины, – кивнула тетя Галя, заворачивая хлеб в бумагу. – Он мне их на хранение отдал, чтоб не валялись. Говорит, места мало. А сам, небось, забыл уже. Раньше, бывало, рисовал… море, скалы. Красиво выходило. А потом забросил. Работы много. – Она вздохнула с театральной грустью. – Бери, коли хочешь! Честь-хвала, что пристроятся! Данилу скажу – обрадуется!

Идея показалась Лизе одновременно абсурдной и… заманчивой. Она не рисовала со школы. Что она нарисует? Но коробка в руках была теплой, деревянной, живой. В ней чувствовалась история. И неожиданный шанс.

– Я… я, пожалуй, возьму, – неуверенно сказала она, кладя коробку на прилавок рядом с покупками. – Передам ему потом.

– Бери, бери, родная! – обрадовалась тетя Галя. – Краски – они для радости! Сидишь себе, мазюкаешь, и душа отдыхает! Вот бумаги тебе в придачу. – Она сунула в пакет пачку пожелтевшей плотной бумаги, явно пролежавшей не один год. – Все с пыльцой, но рисуется!

Лиза занесла купленные вещи Марье Ивановне, а сама, взяв кусок хлеба и краски вернулась обратно к пляжу. Солнце припекало. Она прошла мимо «Причала», где Даниил теперь чистил рыбу, и направилась к дальнему концу пляжа, где у самой воды лежали огромные, отполированные волнами валуны. Один из них, плоский и теплый от солнца, стал ее импровизированным столом.

Она откусила батон - рот наполнился божественным вкусом свежей выпечки, приободряя и давая надежду. Но к краскам рука все еще боялась прикоснуться. Сомнения грызли: «Зачем?», «Не умею», «Глупо». Но вспомнились слова тети Гали: «Мазюкаешь, и душа отдыхает». А еще – пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Хотя бы на время.

Она открыла коробку. Запах старых красок – сладковатый, пыльный, с ноткой химии – ударил в нос. Коричневый, синий, желтый, зеленый, красный… Цвета были глубокими, насыщенными. Она намочила кисточку (небольшую, колонковую, тоже из коробки) в море, набрала на нее синей краски и… замерла. Белый лист бумаги казался огромным и пугающим. Что рисовать? Море? Оно было слишком большим. Скалы? Слишком сложными.