Наше теплое лето

Глава 10: Маяк

После истории с кофточкой отношения с Марьей Ивановной стали проще. Бабушка больше не пыталась навязывать Лизе материнскую заботу, но и не отдалилась. Она держала обещание: была рядом, когда Лиза хотела поговорить, и уходила в тень, когда та нуждалась в одиночестве. Эта новая, комфортная дистанция позволила Лизе расслабиться. Она даже начала иногда надевать ту самую голубую кофточку – не из чувства долга, а потому что ткань действительно была приятной, а цвет напоминал море в ясный день.

Прошло несколько дней. Жара немного спала, уступив место теплому, но не палящему солнцу. Утром, за завтраком, Марья Ивановна неожиданно сказала:

– Сегодня у нас в Жемчужном праздник. Маленький, свой. На маяке.

– Праздник? – переспросила Лиза, откладывая кусок хлеба с медом.

– Ага. Старик Никифор, наш смотритель, день рождения отмечает. Семьдесят пять, представляешь? – Бабушка разлила чай по кружкам, брызги золотистой жидкости сверкали на солнце. – Он там, на маяке, живет с тех пор, как его списали с флота. Лет тридцать, не меньше. И каждый год в этот день мы, местные, к нему поднимаемся. Пироги носим, самогон его любимый, песни поем. Он у нас как символ – стоит на своем посту, в любую погоду. – Она хитро прищурилась. – Данила тоже идет. У них дружба. Он тебя, поди, пригласит. Маяк – место знаковое.

Лиза покраснела, отхлебнула чаю, чтобы скрыть смущение. С тех пор как она нарисовала меню для «Причала», а затем стала свидетельницей Хлебного Дня, между ней и Даниилом установилось странное, молчаливое понимание. Они не стали ближе в привычном смысле – не болтали по вечерам, не делились откровениями. Но когда их взгляды встречались, в глазах Даниила читалось уважение, а в ее – благодарность за доверие. Это было как тихое «спасибо» с обеих сторон.

– Я… не знаю, пойду ли, – пробормотала Лиза. – Там же, наверное, много народа…

– Народу-то как раз немного, – Марья Ивановна махнула рукой. – Маяк не резиновый. Человек десять, не больше. Тетя Галя, тетя Катя, мы с тобой, Данила, Никифор, еще пара рыбаков. – Она наклонилась, подмигнула. – А вид с маяка… ой, Лизанька! Весь поселок как на ладони, и море до самого горизонта! Ты же художница, тебе такие виды нужны!

Мысль о виде сверху действительно зацепила Лизу. Она уже рисовала маяк издалека – старый, белый, гордо стоящий на скалистом мысу. Но изнутри, с высоты… Это был бы новый ракурс, новая перспектива. Буквально и фигурально.

– Посмотрим, – уклончиво ответила она.

Но судьба, казалось, уже все решила. Когда Лиза после завтрака вышла к морю, на тропинке ее ждал Даниил. Он стоял спиной, глядя на воду, высокий, крепкий, в простой серой рубашке с закатанными рукавами. Услышав шаги, обернулся.

– Доброе утро, – сказал он спокойно. Солнце играло в его темных, собранных в хвост волосах, а глаза казались почти прозрачными в этом свете. – Марья Ивановна говорила про маяк?

Лиза кивнула, сжимая ремешок сумки с красками, которую взяла автоматически, выходя из дома.

– Идем? – Он сделал легкий жест в сторону тропы, ведущей к мысу. – Никифор будет рад. Он про твои рисунки слышал. Говорит, хочет портрет с маяком на память.

Предложение звучало как констатация факта, без давления. Просто: «Идем?» Как будто он знал, что она согласится. И что самое странное – он не ошибался.

– Хорошо, – ответила Лиза. – Только… я не обещаю насчет портрета. Я не очень хорошо рисую людей.

Даниил усмехнулся, повернулся к тропе.

– Никифор не привереда. Главное – чтобы маяк был узнаваем. А себя он и так помнит.

Дорога к маяку заняла около часа. Тропа вилась по холмистой местности, то поднимаясь, то опускаясь, огибая заросли колючего дрока и шиповника. Воздух был наполнен запахами нагретой хвои, полыни и, конечно, моря. Чем выше они поднимались, тем сильнее дул ветер – свежий, соленый, снимающий остатки утренней сонливости.

Даниил шел впереди, но не торопясь, иногда останавливаясь, чтобы дать Лизе передохнуть или показать что-то интересное: орлиное гнездо на скале, редкий цветок, пробившийся между камней, старую, полуразрушенную казарму времен войны. Он рассказывал мало, но метко – несколько слов, и перед глазами вставала целая история. Лиза слушала, дышала, впитывала. Ей нравилось его молчаливое присутствие, отсутствие необходимости заполнять тишину пустыми разговорами.

Наконец они подошли к подножию маяка. Вблизи он казался еще величественнее – белоснежный, с отслаивающейся кое-где краской, с узкими, как бойницы, окнами. У входа, на каменной скамье, сидел старик – невысокий, коренастый, с лицом, изрезанным морщинами, как карта штормовых маршрутов. Его седые волосы были собраны в небрежный хвост, а в глазах светилась непоседливая молодость.

– А, прибыли! – крикнул он, поднимаясь навстречу. Голос у него был хрипловатый, но сильный, как штормовой ветер. – Данила, друг! И это, значит, твоя художница? – Он окинул Лизу оценивающим взглядом, но не критикующим – заинтересованным.

– Лиза, – представилась она, слегка смутившись от «твоя художница».

– Никифор, – старик хлопнул себя по груди. – Хранитель огня, даже если огонь уже только в памяти. – Он подмигнул. – Ну, проходите, гости дорогие! Там уже народ собрался, самогончик мой ждет!

Внутри маяка было прохладно и полутемно. Узкая винтовая лестница из чугунных ступеней вела наверх, к световой комнате. На первом этаже, в небольшой каморке, очевидно служившей Никифору жильем, уже толпились знакомые лица: тетя Галя с огромным пирогом, тетя Катя с бутылью самогона, Марья Ивановна с корзиной вареной картошки и соленых огурцов, пара рыбаков. Все шумели, смеялись, поздравляли именинника.

– Лизанька! – обрадовалась Марья Ивановна. – А я уж думала, не придешь! Иди сюда, место сохранила!

Лиза улыбнулась, присоединилась к компании. Ей не было неловко – эти люди стали почти… родными. Не в смысле кровных уз, а в смысле привычности, принятия. Здесь она могла молчать, улыбаться, быть собой – не городской беженкой, не несчастной разведенкой, не дочерью, потерявшей мать. Просто Лизой.