Наше теплое лето

Глава 11: Грубая Школа и Рыбацкая Лодка

Предрассветный час в Жемчужном был особенным. Воздух, еще не нагретый солнцем, висел прохладным, влажным покрывалом, пропитанным запахом водорослей, йода и свежести. Звезды только начинали бледнеть на востоке, где небо светлело тонкой полосой перламутра. Тишину нарушали лишь далекий шум прибоя да редкие крики проснувшихся чаек. Лиза стояла на причале, куда ее буквально притащила тетя Катя час назад, кутаясь в ветровку и чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке.

– Просыпайся, городская недотрога! – рявкнула тетя Катя, энергично проверяя снасти в своей небольшой, но крепкой лодке «Чайка». – Лучшее время для лова! Рыба умная, днем прячется от жары и праздных глаз! А у нас – работа! – Она ловко перебросила в лодку ящик с наживкой – шевелящимися червями и мелкой рыбешкой, заставив Лизу невольно сморщиться.

Идея «утреннего лова» возникла накануне вечером у тети Кати, когда Лиза показала ей рисунок маяка. Рыбачка фыркнула: «Красиво, да. Только жизнь-то не с высоты птичьего полета видна. Она внизу, в море, в поту и соли. Хочешь Жемчужное понять – иди со мной завтра. Посмотри, откуда хлеб на стол берется!». Отказаться было невозможно – в словах тети Кати звучал вызов, и Лиза, к собственному удивлению, его приняла. Теперь она сомневалась в своем решении.

Лодка покачивалась на мелкой волне. Тетя Катя, в резиновых сапогах по пояс и просмоленном фартуке, выглядела как монумент практичности и силы. Лиза, в своих легких городских кроссовках и ветровке, чувствовала себя инопланетянкой.

– Ладно, заходи! Да кроссовки на сапоги смени. Промокнут и рыбой провоняют, – скомандовала тетя Катя, протягивая девушке высокие сапожищи. – Не бойся, не утонешь! «Чайка» – крепкая девка!

Лиза осторожно ступила на покачивающуюся палубу. Лодка поддалась под ее ногой, заставив схватиться за борт. Тетя Катя усмехнулась.

– Море – не асфальт, тут ноги ставить учиться надо! Садись вот сюда, держись! – Она указала на жесткую деревянную балку в корме.

Двигатель кашлянул, чихнул синим дымом и затарахтел. «Чайка» дрогнула и медленно тронулась от причала, разрезая гладкую, как масло, воду залива. Холодный ветерок ударил в лицо, заставив Лизу втянуть голову в плечи. Тетя Катя стояла у руля, ее фигура, освещенная первыми лучами солнца, выглядела монолитно. Поселок быстро удалялся, превращаясь в игрушечный, а море вокруг разворачивалось во всей своей предрассветной мощи – бескрайнее, темно-синее, чуть пугающее.

– Вот она, жизнь-то! – крикнула тетя Катя поверх шума мотора, широко раскинув руки. – Воздух! Простор! Не то что в твоих городских коробках! Дыши, глупая, полной грудью!

Лиза попыталась. Воздух был чистым, обжигающе свежим. Но в нем чувствовалась не только свобода, но и одиночество. Они были крошечной точкой в огромном, безразличном пространстве. И это пространство было недружелюбным. Солнце, поднимаясь над горизонтом, осветило воду, но не согрело. Лиза ежилась от холода и непривычной сырости.

Тетя Катя заглушила мотор в паре километров от берега, у скалистого выступа. Тишина, внезапно обрушившаяся после тарахтения двигателя, была оглушающей. Только шум волн, бьющихся о скалы, да крики чаек.

– Работа пошла! – объявила рыбачка, сбрасывая фартук. – Сети ставить будем. Смотри и учись, художница!

Лиза наблюдала, как тетя Катя ловко разматывает длинную, пахнущую рыбой и смолой сеть. Движения ее были отработаны до автоматизма, сильные руки управлялись с тяжелой, мокрой массой лески и грузил без видимых усилий. Она объясняла коротко, рублеными фразами, без сантиментов:

– Вот поплавки – чтобы сеть не тонула. Вот грузила – чтобы вниз шла. Ставим против течения, понимаешь? Чтобы рыба сама в карман шла, дура! На, держи конец! Тяни, да не зевай!

Лиза ухватилась за скользкий, холодный край сети. Тянуть было невероятно тяжело! Мокрая леска впивалась в ладони, сеть казалась бесконечной и неподъемной. Она тянула, спотыкаясь на покачивающейся палубе, чувствуя, как ноют мышцы спины и рук. Тетя Катя, работая втрое быстрее, подбадривала неожиданно:

– Молодец! Не нюни! Тяни! Вот так! Рыбацкая кровь, поди, в тебе есть! Городом-то не высидишь такую работу!

Это было испытание на прочность. Физическую и моральную. Лиза, привыкшая к карандашам и компьютерам, к тишине архитектурных чертежей, чувствовала себя беспомощной и нелепой. Пот стекал по вискам, смешиваясь с соленой морской влагой. Руки горели. Но сдаться было нельзя. Перед тетей Катей – нельзя. Перед самой собой – тем более.

Наконец сеть была поставлена. Тетя Катя вытерла пот со лба грязной рукой, оставив темную полосу.

– Отдохни, зайчиха! – Она достала из ящика термос и две жестяные кружки. – Чайку горяченького? С сахарком, для сил!

Горячий, сладкий чай в промозглой предрассветной сырости был бальзамом. Лиза пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, оттаивая замерзшие пальцы. Она сидела на жесткой балке, глядя на море, на скалы, на удаляющийся берег Жемчужного. Усталость была приятной, заслуженной. И впервые за долгое время она ощутила не абстрактную красоту моря, а его суровую, рабочую суть. Источник жизни и тяжкого труда.

– Вот так и живем, – сказала тетя Катя, следя за ее взглядом. – Не на облаках летаем. Море кормит, море и наказывает. Но честно. Оно не врет, не подличает. Шторм – так шторм, штиль – так штиль. Все как есть. – Она хмыкнула. – Не то, что люди. Вот твой Данила… – Она вдруг запнулась, словно спохватившись.

Лиза насторожилась. «Твой Данила»? Это было ново. И упоминание его имени в таком контексте…

– Что Данила? – осторожно спросила она.

Тетя Катя махнула рукой, отхлебывая чай.

– Да ничего. Мужик как мужик. Только… тоже приплыл сюда не на белом корабле. На обломках, можно сказать. Как и ты. – Она посмотрела на Лизу своими острыми, как рыболовные крючки, глазами. – Но выплыл! Нашел тут пристанище. И кофейню свою построил. Молодец. – Она замолчала, но в ее последних словах Лиза уловила что-то важное. Намек. На ту самую историю, о которой говорила тетя Галя. На предательство, огонь, шрам. Тетя Катя знала. Но, как и все в Жемчужном, уважала право Даниила молчать.