Наше теплое лето

Глава 15. Глухая Оборона

Слова Даниила – «Не все истории стоит трогать» – звенели в ушах Лизы, как колокольный набат, долго после того, как она покинула террасу «Причала». Они резали глубже, чем любое прямое обвинение. Это был не гнев, не оправдание. Это был запрет. Железный занавес, опущенный между ней и его прошлым, между ней и той болью, которую она, по его мнению, осмелилась потревожить своим незваным сочувствием. "Занимайся своими камнями". Фраза звучала как унизительное снисхождение, приговор ее роли здесь – декоративной, поверхностной, не способной к пониманию чего-то настоящего, сложного, опасного.

Она шла по тропинке к дому Марьи Ивановны, но не видела ни моря, окрашенного в свинцовые тона надвигающейся ночи, ни первых огоньков в окнах поселка. Перед глазами стояли два образа, сменяя друг друга с мучительной четкостью:

1. Уродливый шрам. Длинный, багрово-синюшный, зияющий свидетельством не «нелепой случайности», а целенаправленной жестокости. Доказательство лжи Сергея.
2. Глаза Даниила. Не ярость, не ненависть к Сергею в тот момент, а... что-то худшее. Разочарование. Холодное, пронизывающее разочарование в ней. Как будто он ждал от нее большего. Или, наоборот, надеялся, что она не опустится до разговоров с тем человеком. И она опустилась. Она клюнула. И была наказана за это отстранением, граничащим с презрением.

Стыд жег ее щеки. Стыд за свою доверчивость, за то, что позволила Сергею посеять яд сомнения, пусть и ненадолго. Стыд за свою неуклюжую попытку влезть не в свое дело и получить по заслугам. И под этим стыдом клокотала обида. Сильная, горькая. Почему она должна чувствовать себя виноватой? Она пыталась понять! Увидев его боль, его ярость, его одиночество после визита Сергея, она хотела... что? Помочь? Поддержать? Узнать правду, чтобы не верить наглому лжецу? А он – оттолкнул. Грубо. Жестко. Как назойливую муху.

Дом Марьи Ивановны встретил ее запахом жареной картошки и тревожной тишиной. Бабушка сидела на кухне, но не суетилась, как обычно. Она смотрела в окно, ее лицо было озабоченным.

— Лизанька? — Она обернулась, и тревога в ее глазах сменилась облегчением, смешанным с вопросом. — Где ты пропадала? Я уж волновалась... — Она встала, подошла ближе, приглядываясь. — Что случилось? Ты как... пришибленная. Глаза красные.

Лиза покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Если она откроет рот, хлынут слезы. А плакать она не хотела. Не перед Марьей Ивановной. Не сейчас.

— Ничего... — прохрипела она. — Устала. Пойду в комнату.

— Да ты не ужинала! Картошечка с грибочками, твоя любимая...

— Позже, Марья Ивановна. Спасибо. — Лиза поспешила наверх, чувствуя на себе беспокойный взгляд бабушки. Она заперлась в своей комнате, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Тишина комнаты, обычно успокаивающая, сегодня давила. Шум прибоя за окном казался насмешкой – вечный, равнодушный фон к ее человеческой неразберихе.

Она подошла к столу, где лежали краски, блокнот с незаконченным эскизом рыбацкой лодки. "Занимайся своими камнями". Фраза снова ударила по нервам. Она сгребла краски и бумагу в ящик стола, захлопнув его с глухим стуком. Сегодня она не могла рисовать. Краски казались предательством – слишком яркими, слишком невинными для той грязи, в которую она погрузилась.

На следующий день Лиза проснулась с тяжелой головой и ощущением каменного комка в горле. Она избегала завтрака, сказав Марье Ивановне, что выйдет позже. Бабушка не стала настаивать, но ее молчаливое беспокойство витало в воздухе. Лиза знала, что не может сидеть в четырех стенах вечно. И не могла избегать поселка. Особенно не могла избегать мыслей о нем.

Она вышла, нацепив солнцезащитные очки, словно щит. Направилась не к пляжу, а вверх, к лавке тети Гали – под предлогом купить ниток для Марьи Ивановны. На площади было оживленно. И у колодца, как злой рок, снова стоял Сергей. Он оживленно беседовал с Марьей Ивановной и еще одной соседкой. Увидев Лизу, он широко улыбнулся, как старому знакомому.

— Лиза! Доброе утро! Как настроение после вчерашней непогоды? — Его голос был теплым, заботливым. Лживым.

Марья Ивановна обернулась. Ее лицо светилось непривычным оживлением.

— Лизанька! Вот Сергей-то нам рассказывает! О городе, о новых кафешках... Интересно! — В ее глазах не было и тени подозрения. Сергей работал мастерски – очаровывал, развлекал, создавал образ приятного, успешного человека.

Лиза почувствовала, как ненависть горячей волной подкатила к горлу. Этот человек ударил ножом в спину своего друга, сжег его дело, приехал сюда нарушить его покой, и теперь разыгрывал из себя душку для ее бабушки!

— Марья Ивановна, нитки... — начала она глухо, стараясь не смотреть на Сергея.

— Ах, да! — Бабушка всплеснула руками. — Совсем забыла! Пойдем, Галя тебе даст. Сергей, ты прости, мы ненадолго!

— Конечно, конечно! — Сергей галантно поклонился. — Лиза, рад был видеть. Думаю, мы еще пообщаемся. — Его взгляд скользнул по ней, быстрый и оценивающий, как у змеи. Он видел ее напряжение. И, похоже, это его забавляло.

В лавке тетя Галя была необычно молчалива. Она молча протянула Лизе моток ниток, ее обычно веселые глаза были серьезны, полны немого вопроса.

— Он тут... как тень, — тихо сказала Галя, кивнув в сторону площади, где был слышен смех Сергея. — Марью зацепил. И других бабуль. Сладкие речи льет. Про город, про бизнес... — Она нахмурилась. — А про Данилу... вроде и не говорит ничего плохого, но как-то... после его слов, на Данилу по-другому смотришь. Будто он и правда неудачник какой-то, озлобившийся на весь мир.

— Он лжет, тетя Галя! — вырвалось у Лизы, громче, чем она хотела. — Все, что он говорит про Даниила – ложь! Я видела шрам! Это нож! Он ударил его ножом!

Тетя Галя вздрогнула, ее лицо побелело. Она быстро оглянулась, нет ли кого поблизости, и притянула Лизу за руку в дальний угол лавки, за стойку с мукой.