Наше теплое лето

Глава 17. Линия Разлома

Дни после унизительного провала на площади слились для Лизы в серую, тягучую муку. Каждый шаг по поселку давался с трудом. Она ловила на себе взгляды – жалостливые, осуждающие, любопытные. Шепоток за спиной: «Бедняжка, нервы…» или «Данила ее, поди, накрутил…». Даже Марья Ивановна стала еще осторожнее, почти не заговаривая о Сергее или Данииле, но в ее молчаливом беспокойстве читалось: «Вот видишь, не надо было лезть». Лиза чувствовала себя изгоем, прокаженной, на которую навесили ярлык «неадекватной». И самое страшное – Сергей добился своего. Любое ее слово против него теперь воспринималось бы как подтверждение ее «нестабильности» или злобных наветов Даниила.

Она избегала людных мест, как чумы. Рисование, единственное спасение, не шло. Блокнот лежал нетронутый. Краски казались предательством – слишком яркими, слишком лживыми в этом мире, где правду вывернули наизнанку и растоптали. Ее маршруты свелись к дому Марьи Ивановны, пляжу (особенно в непогоду) и тропинке к старому маяку. Там, наверху, под свинцовым небом, дыша соленым ветром и глядя на бескрайнее, равнодушное море, она хоть ненадолго обретала подобие покоя. Там же ковалась ее тихая, упрямая решимость. Сдаться – значило позволить Сергею победить. Значило предать Даниила, предать Жемчужное, предать саму себя и те первые проблески жизни, которые она здесь обрела. Она не знала, как бороться, но знала, что должна.

Однажды, спускаясь с маяка ближе к вечеру, Лиза увидела фигуру у его подножия. Не Сергея. Тетю Катю. Рыбачка сидела на камне, курила, глядя в сторону бухты, где качалась на волнах ее «Чайка».

– Заблудилась, художница? – хрипловато бросила она, не поворачиваясь, когда Лиза поравнялась.

– Нет. Просто… подышать, – тихо ответила Лиза, останавливаясь рядом.

Тетя Катя кивнула, выпуская кольцо дыма.

– Место хорошее. Высокое. Все видно. И всякую дрянь ветром сдувает. – Она помолчала. – Видела я твой спектакль на площади.

Лиза сжалась внутри. Еще одно напоминание о позоре.

– Я… – начала она, но тетя Катя резко махнула рукой, отрезая оправдания.

– Дура! – выпалила она беззлобно, но твердо. – С волками жить – по-волчьи выть. А ты с голыми руками в драку лезешь. Он тебя, как щенка, об пол! – Она ткнула окурок в камень. – Но… стерва я или дура, а правду-то ты ляпнула. Громко. Хоть и глупо.

Лиза удивленно посмотрела на нее.

– Вы… вы не поверили ему?

Тетя Катя фыркнула.

– Этому павлину? Фи! Я рыбу сорок лет ловлю, милая. Знаю, как пахнет тухляк, даже если его в дорогой соус завернуть. Видела я Данилу, когда он сюда приплыл. Весь – одна сплошная черная дыра. Такая боль не от бизнес-прогорания бывает. От ножа в спину. От друга. – Она посмотрела прямо на Лизу. – И шрам я видела. Когда он ящики с рыбой разгружал. Хорониликом пахнет. Не от кулачной драмы.

Облегчение, смешанное с горечью, хлынуло на Лизу. Она не была совсем одна.

– Почему же вы молчите? Почему все молчат? – вырвалось у нее. – Он же… он же гадит везде! Лавку тети Гали донимает, мужиков деньгами задабривает, Марье Ивановне в уши дует…

– А что кричать? – Тетя Катя пожала плечами. – Кричи не кричи – пока сам Данила рот не откроет, все будут думать – бабьи сплетни. Он – хозяин своей боли. Запер ее. И ключ выбросил. А без его слова… мы все – просто соседи. Которые могут не пустить гада на порог, но не могут его из поселка вышвырнуть. – Она тяжело вздохнула. – Жди. Жди, когда терпение его лопнет. Или когда этот гад перейдет черту. Тогда… тогда и поговорим. По-мужски. Без дурацких спектаклей.

Она встала, потянулась, кости хрустнули.

– А ты… не кисни. Рисуй свои камни. Море. Красоту. Ее хоть никто не перевернет. И от Сергея подальше держись. Он тебя теперь на прицеле держит.

Тетя Катя ушла своей грубоватой, уверенной походкой, оставив Лизу с горечью и слабой надеждой. Ждать. Сколько? И что будет, когда «терпение лопнет»? Страшное предчувствие щемило сердце.

***

На следующий день воздух в Жемчужном стал густым, тягучим, словно пропитанным горячим маслом. Солнце, скрывшееся за плотной пеленой высоких облаков, не давало тени, но и не грело – оно давило. Ни малейшего ветерка. Море лежало неподвижным, маслянисто-серым зеркалом. Даже чайки молчали, усевшись на причальные тумбы с глупыми, сонными выражениями. Предгрозовое затишье. Оно висело над поселком, над морем, над «Причалом», где Даниил в одиночестве готовился к вечернему наплыву посетителей, надеющихся на прохладу морского бриза, которого не было.

Лиза сидела на крыльце дома Марьи Ивановны, безуспешно пытаясь читать книгу. Слова расплывались. Мысли возвращались к вчерашнему разговору с тетей Катей, к гнетущей духоте, к Сергею, который, как ей сообщила бабушка за завтраком, «заходил, интересовался, как мы поживаем, такой внимательный». Внимательный гадюка. Она чувствовала его незримое присутствие, как запах грозы в воздухе.

Вдруг ее взгляд зацепился за фигуру, появившуюся на тропинке, ведущей к «Причалу». Сергей. Он шел неспешно, в белоснежной льняной рубашке, дорогих шортах, с непринужденным видом курортника, решившего выпить кофе с видом на море. Но в его походке, в манере держать голову была какая-то… целеустремленность. Не та развязная самоуверенность, а холодная, хищная собранность. Он шел не как гость. Он шел как хозяин, входящий в свои владения.

Лиза вскочила, книга с грохотом упала на доски крыльца. Сердце забилось, как птица в клетке. «Черта». Тетя Катя сказала – жди, когда он перейдет черту. Этот визит сейчас, в эту удушливую тишину, чувствовался именно так. Переходом.

Не думая, не осознавая последствий, Лиза сбежала с крыльца и почти побежала вдоль забора, скрываясь за кустами сирени, к точке, откуда была видна терраса «Причала». Она прижалась к шершавой коре старой яблони, затаив дыхание. Расстояние было приличным, слов не разобрать, но видеть – видно.

Сергей поднялся на террасу. Она была почти пуста – пара туристов за дальним столиком, да бармен-подросток, Саня, протирал стойку. Даниил стоял спиной к входу, что-то проверяя в холодильнике под стойкой. Он не видел Сергея, пока тот не подошел вплотную к барной стойке.