Наше теплое лето

Глава 18. Искра Правды

Дождь лил всю ночь, барабаня по крышам, смывая пыль и следы скандала с террасы «Причала», но не в силах смыть тяжелую пелену, нависшую над Жемчужным. Скандал не утих. Он разнесся по поселку быстрее, чем весть о штормовом предупреждении. Его обсуждали в каждом доме, у каждого колодца, на кухне у каждой печки. И Лиза, выйдя утром на крыльцо, ощутила этот гул невидимых разговоров, витающий в сыром, прохладном воздухе, как запах гари после пожара.

«Причал» был закрыт. Наглухо. Занавески на окнах спущены. Табличка «Закрыто» висела криво, словно ее прибили второпях. Это молчание было красноречивее крика. Оно говорило о боли, о стыде, о поражении. Лиза глядела на темные окна, и сердце сжималось от острой жалости и бессилия. Даниил заперся. Физически и душевно. Его крепость после вчерашнего штурма превратилась в осажденную цитадель, а он сам – в раненого зверя, зализывающего раны в темном углу.

Марья Ивановна, готовя завтрак, вздыхала чаще обычного. Ее движения были медленными, озабоченными.

– Весь поселок гудит, Лизанька, – проговорила она наконец, ставя на стол тарелку с омлетом. – Как на базаре. Кто Данилу жалеет, кто Сергея… А кто и обоих хает. – Она села напротив, ее доброе лицо было изборождено морщинами тревоги. – Санька, бармен тот… он всем рассказывает, что Данила чуть не задушил Сергея. Что ревел, как безумный. Что бумаги какие-то швырял… – Она покачала головой. – А Сергей… он после, у Никифорыча на маяке ночевал, говорит, боялся возвращаться в поселок. Такой… культурный человек. А Данила… – Бабушка замолчала, не решаясь договорить. Но в ее глазах читалось сомнение, посеянное Сергеем: «неадекватный», «злобный».

Лиза отодвинула тарелку. Есть не хотелось. Горло сжималось от горечи.

– Марья Ивановна, это Сергей все спровоцировал! – вырвалось у нее. – Он специально! Он пришел с этими бумагами, он говорил гадости, он напомнил о… о самом страшном! Он хотел, чтобы Даниил взорвался! Чтобы все видели!

Бабушка взглянула на нее с усталой жалостью.

– Знаю я, родная, что ты на Сергея сердита. После той истории на площади… Но люди видели своими глазами. Данила перепрыгнул через стойку. Кричал. Кулаком грозился. А Сергей… он стоял, руки поднял, защищался. Все видели. – Она вздохнула. – И слова-то Сергей говорил вроде правильные: о долгах, о помощи… А Данила – только матом да угрозами. Не по-хозяйски.

«Он мастер навешивать ярлыки». Слова Сергея, сказанные тогда на площади, оказались страшным пророчеством. Он превратил Даниила в глазах поселка в неуправляемого агрессора, а себя – в жертву и разумного дельца. И его версия, подкрепленная вчерашним зрелищем, ложилась легко, как масло на теплый хлеб. Лиза поняла: спорить с бабушкой сейчас бесполезно. Факт агрессии Даниила был налицо. А правда о провокации, о ноже, о поджоге – оставалась запертой за семью печатями в крепости Даниила и в лавке тети Гали.

– Я… я пойду на пляж, – тихо сказала Лиза, вставая. Ей нужен был воздух. Нужно было уйти от этого гнета молчаливого осуждения в доме.

– Одевайся теплее, сыро, – машинально сказала Марья Ивановна, ее мысли явно были далеко – там, на террасе «Причала», вчера вечером.

Пляж после дождя был пустынен и суров. Серое море тяжело катило на берег мутные волны. Ветер свистел в ушах. Лиза шла вдоль кромки воды, поднимая брызги, не обращая внимания на холод и сырость. Внутри бушевал тот же шторм – отчаяние, ярость, страх за Даниила и за хрупкий мир Жемчужного. Сергей победил. Он дискредитировал Даниила, посеял страх и недоверие, и теперь, наверное, готовился к следующему шагу. Какому? Суд? Попытка силой забрать «Причал» под предлогом долгов? Что он нашептал дяде Мише? Что обещал Сане?

«Жди. Жди, когда терпение его лопнет. Или когда этот гад перейдет черту». Слова тети Кати звучали как приговор. Черту Сергей перешел вчера. А терпение Даниила… оно лопнуло, но обернулось против него. Что теперь? Ждать, пока Сергей добьет?

Она дошла до старого сарая, того самого, что рисовала когда-то. Его покосившиеся стены казались еще более уязвимыми после шторма. Символом хрупкости. Лиза прислонилась к мокрому, шершавому дереву, закрыла глаза. Нужно было думать. Действовать. Но как? Подойти к «Причалу»? Постучать? Что она скажет? «Даниил, я верю тебе»? Он не нуждался в ее вере. Он нуждался в правде, выставленной напоказ. В доказательствах. А их не было. Только слова тети Гали. И… шрам. Но шрам – это след. Не доказательство вины Сергея.

Усталость накатывала волной. Физическая, душевная. Она пошла обратно, понурив голову. Нужно было просто пережить этот день. Пережить этот всеобщий шепот, эти взгляды. И надеяться… На что?

На подходе к площади возле колодца она увидела группу. Марья Ивановна, тетя Галя, дядя Миша, Саня и… тетя Катя. Бабушки о чем-то горячо спорили, дядя Миша что-то нерешительно бормотал, Саня стоял, засунув руки в карманы, с важным видом, а тетя Катя, судя по всему, только что врезалась в разговор. Лиза замедлила шаг, стараясь остаться незамеченной в тени развесистой ивы.

– …ну не может же человек просто так с катушек слететь! – горячилась Марья Ивановна. – Что-то Сергей такое сказал, что в самое больное место попало! Может, правда, про долги? Данила ведь никогда не хвастался, как дела идут…

– Дела идут нормально! – резко парировала тетя Галя. Ее лицо было бледным, губы поджаты. – Всегда расчетлив был! Не в долгах он! А этот… этот гад просто врет! Как всегда! Нарывается!

– Ага, нарывается! – фыркнул Саня. – Так, по-твоему, нарываются? Деловое предложение с документами принести? А Данила – через стойку, с кулаками? Я видел! Сергей еле ноги унес! Ему реально страшно было!

– Страшно? – Тетя Катя, до сих пор молчавшая, выступила вперед. Ее голос, хриплый от утренней сигареты, прозвучал как удар бича. – Страшно было, говоришь? А когда он Данилу нож в бок всадил – не страшно было? Когда кафе его поджигал – не страшно? Он привыкший! Змея подколодная! Страшно ему только тогда, когда его на разводе ловят! А так – он гадюка: укусит из-за угла и шипит невинно!