Наше теплое лето

Глава 21. Немой Мост

Солнце, беспощадное и ослепительное, жгло спину Лизы, пока она шла от «Причала». Каждый шаг по раскаленным камням площади отдавался глухим стуком в висках, сливаясь с эхом захлопнувшейся двери и его леденящих слов: «Вон!... Навредила достаточно... Займись своими камнями...» Воздух, густой и обжигающе горячий, казалось, не поступал в легкие. Она шла, не видя дороги, слепленная из стыда, обиды и острой, режущей жалости. Слезы, которые текли по щекам, мгновенно высыхали на ветру, оставляя соленые дорожки, стягивающие кожу.

Она не заметила, как свернула на знакомую тропинку к дому Марьи Ивановны. Не заметила испуганных взглядов тети Гали, выглянувшей из лавки, или озадаченного покачивания головой дяди Миши у колодца. Весь мир сузился до камеры пыток в ее сознании – лицо Даниила, искаженное ненавистью и болью, его слова-ножи, и победная ухмылка Сергея, вонзившаяся в спину.

Дверь дома распахнулась еще до того, как она к ней подошла. На пороге, заслонив собой ослепительный свет, стояла Марья Ивановна. Ее лицо, обычно мягкое и приветливое, было напряжено, глаза – огромными, полными немой тревоги. Она не спрашивала. Не произнесла ни слова. Просто открыла руки.

Этот жест, простой и безоговорочный, стал последней каплей. Лиза вжалась в бабушкины объятия, как тонущий в соломинку. Все сдерживаемое – унижение, страх, ярость, бессилие – вырвалось наружу в глухих, разрывающих горло рыданиях. Она тряслась, цепляясь за Марью Ивановну, не в силах вымолвить ни звука. Бабушка лишь крепче прижимала ее, гладя по волосам, тихо шепча утешения, смысл которых терялся в гуле собственной крови в ушах Лизы: «Тихо, тихо, родная моя... Все пройдет... Дыши... Дыши, солнышко...»

Она не помнила, как оказалась в своей комнате. Прохладная полутьма после слепящего солнца была благословением. Марья Ивановна усадила ее на кровать, принесла стакан холодной воды с мятным листом, мокрое полотенце для лица. Лиза пила воду дрожащими руками, смывая ком в горле, ощущая, как ледяная влага немного приглушает внутренний пожар.

– Он... он меня ненавидит, – выдохнула она наконец, голос хриплый, чужим. – Считает, что я все испортила. Что я... поверила Сергею. Что я предательница. – Она сжала стакан так, что костяшки побелели. – А я... я хотела помочь! Я знаю правду! Всю! Тетя Галя рассказала... все ужасы... А он... он оттолкнул! Как врага!

Марья Ивановна села рядом, взяла ее холодную руку в свои теплые, шершавые ладони.

– Знаю, родная, знаю, – тихо сказала она. – Галя ко мне забегала... после тебя. Все рассказала. Про нож. Про огонь. Про подлость. – Она тяжело вздохнула. – Страшное дело. Не дай Бог никому. – Бабушка помолчала, глядя куда-то в пространство перед собой. – И про то, что ты к Даниле ходила... и что он... ну... – Она погладила Лизу по руке. – Не принимай близко к сердцу его слова, Лизанька. Он не тебя оттолкнул.

– А кого? – горько вырвалось у Лизы. – Он прямо сказал: "Вон! Не смей ко мне лезть!"

– Себя оттолкнул, – проговорила Марья Ивановна с неожиданной твердостью. – Свою боль. Свой стыд. Свою ярость. Он сейчас... как раненый зверь в ловушке. Кусается на все, что движется, даже на руку, которая хочет помочь вытащить занозу. – Она посмотрела Лизе прямо в глаза. – Ты видела его настоящего. До всей этой истории. Спокойного. Сильного. Доброго. Помнишь? Как он тебе краски подарил? Как меню твое принял? Как у маяка разговаривал? Этот Данила – он там, внутри. Завален обломками прошлого и злостью на этого... гада. Но он есть. И он не забыл тебя.

Лизе хотелось верить. Очень. Но образ его безумных глаз, полных ненависти, стоял перед ней.

– Он сказал... что я навредила. Что из-за моей болтовни с тетей Галей Сергей станет опаснее.

– Может, и станет, – не стала лукавить Марья Ивановна. – Змея, если на нее наступить, жалит. Но молчать-то уже нельзя было! Правда – она как солнце. Скрыть ее нельзя надолго. И Галя... она измучилась молчать. А ты... ты дала ей силы сказать. И Сане. И другим. Теперь знают. Не все поверят сразу, но семя упало. – Бабушка обняла Лизу за плечи. – А то, что Данила тебя оттолкнул... это его боль говорит. Его страх. Он боится, что если впустит кого-то близко к этой ране, будет еще больнее. Что снова предадут. Он ведь не тебя не доверяет... он миру не доверяет. После того, что с ним сделал самый близкий человек.

Слова бабушки падали, как капли дождя на раскаленную землю, не сразу впитываясь, но принося желанную прохладу понимания. Гнев Лизы начал понемногу отступать, уступая место усталости и той самой, знакомой с самого начала, пронзительной жалости к нему.

– Что же теперь? – прошептала она. – Он там один... с этой тьмой... а Сергей...

– Теперь, – Марья Ивановна встала, ее лицо приняло решительное выражение, – ты отдохнешь. Умоешься. А я... я схожу к нему.

Лиза вскинула на нее испуганный взгляд.

– К Даниилу? Но он же... он в таком состоянии! Он и вас может...

– Состояние у него скверное, не спорю, – согласилась бабушка. – Но я не ты. Я ему не напоминаю о его боли так... остро. Я для него – как эта скамейка у маяка. Точка опоры старая, проверенная. – В ее глазах мелькнула грустная усмешка. – Попробую достучаться. Не обещаю, что откроет. Но попробую. А ты... – она указала на стол, где лежали краски и блокнот, – займись рисунками. Или... нарисуй его. Таким, каким ты его видела. До всего этого. Таким, каким он должен себя помнить.

Марья Ивановна вышла, оставив Лизу в тишине комнаты. Солнечные зайчики играли на стене. Шум прибоя доносился приглушенно. Слова бабушки крутились в голове: "Нарисуй его. Таким, каким ты его видела." Не того озлобленного изгоя, запершегося в темноте. А того... с пронзительным взглядом, умеющим видеть суть. Того, кто говорил о приливах и отливах жизни. Того, чьи руки создали «Причал» – тихую гавань для других.

Она подошла к столу. Открыла коробку с красками. «Ленинград». Его краски. Подарок с доверием: «У тебя они живут». Она взяла кисть. Большой лист ватмана. Налила воды в стаканчик. И начала. Не думая. Не планируя. Рука сама вела линию. Сначала – контур лица. Не мягкий, а резкий, с сильным подбородком, скулами. Потом глаза... Глаза были главным. Она вспоминала их не в ярости, а в моменты сосредоточенности – когда он варил кофе, смотрел на ее рисунки, глядел в море. Глубокие, серо-зеленые, как море перед штормом, с золотистыми искорками у зрачков. В них жила тихая сила, наблюдательность, глубина, которую она чувствовала с самого начала. И боль. Не кричащая, как сегодня, а глухая, давняя, спрятанная за слоем спокойствия. Она не рисовала улыбку. Его губы были сомкнуты, линия рта – твердая, но без озлобленности. Скорее, сосредоточенная. Упрямая.