Наше теплое лето

Глава 22. Пепел Прошлого

Утро после передачи портрета встретило Лизу не тревогой, а странным, леденящим спокойствием. Она сделала, что могла. Выложила душу на бумагу, отправила немое послание сквозь стену его отчаяния. Теперь оставалось ждать. Или не ждать вовсе. Просто жить. Дышать. Смотреть, как последние дни лета дарят Жемчужному особую, зрелую красоту: море, успокоившееся до лазурного зеркала; воздух, густой от аромата нагретой хвои и спелых яблок в палисадниках; солнце, уже не палящее, а ласково золотящее крыши и песок.

Она вышла на крыльцо с чашкой чая. Марья Ивановна возилась с геранью в подвесном кашпо, но взгляд ее то и дело скользил в сторону «Причала». Лавка тети Гали была открыта, сама Галя выставила на прилавок корзины с черникой и брусникой – ее позы были чуть увереннее, чем вчера. Саня, проходя мимо на пляж с удочками, смущенно потупился, но кивнул Лизе. Поселок дышал, жил. Тень Сергея, казалось, ненадолго отступила.

Вдруг Марья Ивановна замерла, прищурившись.

– Лизанька, глянь-ка... – она тихо указала мокрой тряпкой.

На тропинке от «Причала» к дому Марьи Ивановны шел Даниил. Не шатаясь, не сгорбившись. Шел ровно. Медленно. В руках он нес сверток – тот самый, в чистую бумагу. Портрет. Лиза замерла, чашка задрожала в руке. Он нес его не как обузу, не швырял. Он нес его осторожно, почти бережно.

Он не подошел к крыльцу. Остановился у калитки. Его лицо было бледным, небритым, тени под глазами – фиолетовыми от бессонницы. Но в глазах не было вчерашней дикой ярости или пустоты. Была усталость. Глубочайшая усталость. И что-то еще... смущение? Благодарность? Он посмотрел на Лизу. Прямо. Не отводя глаз. Этот взгляд был долгим, тяжелым, как глыба. В нем читалось столько несказанного: боль, стыд, осознание своей жестокости, и... признание. Признание ее поступка. Ее попытки достучаться.

Он не сказал ни слова. Просто слегка, едва заметно кивнул. Кивок был направлен и ей, и Марье Ивановне. Потом он развернулся и пошел обратно. Не к «Причалу», а в сторону старого рыбацкого сарая и дальше – к скалам, к тому месту у воды, где Лиза когда-то рисовала камни.

Лиза стояла, не в силах пошевелиться. Слезы подступили к горлу, но не от горя. От облегчения. От того, что стена дала трещину. Он увидел портрет. Он принял его. Молча. Без слов. Но принял. Это был мост. Немой, хрупкий, но мост.

– Ну, вот видишь, – тихо проговорила Марья Ивановна, вытирая руки о фартук. Глаза ее блестели. – Отлив начинает отступать. Потихоньку.

***

День тянулся непривычно тихо. Лиза попыталась рисовать – пейзаж с видом на бухту, где маячила фигура Даниила, сидящего на камне у воды. Но линии выходили неровными, мысли возвращались к утренней встрече. Она отложила кисть. Пошла помогать Марье Ивановне с вареньем – кисло-сладкий запах брусники заполнил дом, создавая иллюзию уюта и нормальности.

К вечеру напряжение вернулось. Сергей появился на площади. Он был безупречен в бежевых льняных брюках и рубашке, курил дорогую сигарету, разговаривая с кем-то из приезжих туристов. Его смех звучал громко, нарочито беззаботно. Но Лиза, выглянув из окна, поймала его быстрый, острый взгляд, брошенный в сторону «Причала». В нем не было страха. Было холодное, расчетливое раздражение. Как у хозяина, чью территорию потревожили. Он знал. Знает, что правда выплыла. Знает, что Даниил вышел из своей берлоги. И это его не остановило. Это лишь подстегнуло.

Перед самым закатом, когда солнце висело огромным багровым шаром над морем, а тени стали длинными и мягкими, к калитке дома Марьи Ивановны подошла тетя Галя. Ее лицо было встревоженным.

– Лизанька, – зашептала она, оглядываясь. – Данила… он у тебя?

– Нет, – ответила Лиза, сердце екнуло. – Он у скал, наверное. Что случилось?

– К «Причалу» кто-то подходил… Не Сергей. Мужик какой-то… не местный. Постучал. Постоял. Потом сунул что-то в щель под дверью и ушел. Быстро. Я из лавки видела. Беспокойно мне. – Галя перевела дух. – Может, проверишь? А то мало ли…

Лиза не раздумывала. Она скинула фартук и почти побежала по тропинке к кофейне. Беспокойство тети Гали передалось ей. Что это могло быть? Угроза? Вызов? Новый «деловой документ» от Сергея?

«Причал» стоял темным силуэтом на фоне заката. Терраса пустынна. Лиза подошла к двери. На пороге, на самом видном месте, лежал плотный белый конверт. Не в щели – нагло положенный сверху. На нем не было имени. Только жирный, размашистый росчерк ручкой.

Лиза подняла конверт. Он был тяжеловатым. Внутри явно лежал не только лист бумаги. Она оглянулась – никого. Посильнее сжала конверт в руке и, не заходя внутрь, пошла обратно. Не домой. К скалам. К Даниилу. Если это от Сергея – он должен увидеть это первым.

Она нашла его там же, где утром. Он сидел на большом плоском валуне, том самом, где она когда-то впервые плакала над рисунком камней. Он не рисовал. Не смотрел на море. Он сидел, сгорбившись, уставившись в песок перед своими ботинками. В руках, зажатых между колен, он держал сверток с портретом. Казалось, он врос в камень.

– Даниил, – тихо позвала Лиза, останавливаясь в нескольких шагах.

Он медленно поднял голову. В закатном свете его лицо казалось изрезанным тенями. В глазах – пропасть усталости, но уже не безысходности. Была борьба. Тяжелая, внутренняя работа.

– Это… под дверью «Причала» оставили, – сказала она, протягивая конверт. – Тетя Галя видела, как какой-то мужчина приносил.

Он посмотрел на конверт. Ни тени удивления. Только горькое понимание. Он взял его. Медленно. Пальцы его были шершавыми, в царапинах. Он не стал вскрывать сразу. Просто повертел в руках, словно взвешивая. Потом его взгляд упал на Лизу.

– Спасибо, – проговорил он хрипло. Первое слово за долгие часы. Оно прозвучало неестественно, но искренне.

– Тебе… не надо посмотреть? – осторожно спросила Лиза.

– Надо, – он вздохнул. Резко надорвал угол конверта. Вытряхнул содержимое на камень рядом с собой. Выпал сложенный лист бумаги и… маленькая, почерневшая от времени, но узнаваемая вещица. Латунная зажигалка. Старомодная. С гравировкой – стилизованная волна. Эмблема кафе «Волна».