Нашему папе нужна жена! Слабонервных просим не беспокоить!

ГЛАВА 6. Самое красивое слово

Эвелина сделала несколько шагов по коридору и остановилась. Интересно было посмотреть, как будет развиваться ситуация.

Перед Фредериксен стоял незнакомый господин лет пятидесяти — высокий, статный, с аккуратно зачёсанными тёмными волосами и выражением вежливой растерянности на лице. На нём был добротный сюртук, безупречно сидящий по фигуре, а в руках — солидный деловой портфель, явно не пустой.

Эвелина тут же догадалась: это архивариус Люциан Марр, которого Эйден нанял, чтобы привести в порядок библиотеку и архив.

Фредериксен, разумеется, присутствие зрителей пока не заметила. Она была слишком увлечена процессом.

— То, что вы не взяли сменную обувь, — произнесла она ледяным тоном, — исключительно ваша проблема.

Она сделала паузу, достаточную для того, чтобы вина успела укорениться.

— Но я ни при каких обстоятельствах не позволю вам ступить в грязной обуви на ковёр, который лежит в библиотеке.

Господин Марр чуть приоткрыл рот, явно собираясь что-то сказать, но не успел.

— Этот ковёр, — продолжила Фредериксен с нажимом, — семейная реликвия. Он был подарен роду Греймонтов самим падишахом Аллирийским. И если вы не знаете, что это означает, то тем более не имеете права к нему приближаться.

Архивариус осторожно поднял руку — жест был робкий и одновременно почтительный.

— Я лишь хотел объясн…

— Будь вы опытным архивариусом, — отрезала Фредериксен, — вам бы даже в голову не пришло входить в библиотеку в таком неподобающем виде.

Она смерила его взглядом сверху вниз — так осматривают мебель сомнительного происхождения.

— Если вас удостоили чести работать у самих Греймонтов, вы обязаны проявлять высшую степень уважения к порядкам, которые действуют в этом доме.

Она выпрямилась ещё больше, если такое вообще было возможно.

— А порядки здесь устанавливаю я.

Эвелина перевела взгляд на Эйдена. Как ему эта сцена?

Его лицо выражало странную смесь сдержанного веселья и лёгкого философского смирения, словно он наблюдал не конфликт, а редкое природное явление, вмешиваться в которое следует осторожно.

Но всё же он шагнул вперёд.

— Госпожа Фредериксен, — спокойно произнёс он, — думаю, в виде исключения мы можем позволить господину Марру всё же пройти в библиотеку и приступить к работе.

Экономка резко обернулась.

Её лицо всё ещё пылало негодованием, но перечить хозяину особняка она, разумеется, не могла. Она сжала губы, сделала пометку в своём коричневом блокноте — страшный знак — и уже собиралась что-то сказать…

Но тут голос подал сам провинившийся.

— Что вы, что вы, ваша светлость, — мягко, почти виновато произнёс господин Марр. — Какое исключение.

Он слегка склонил голову.

— Милая госпожа… — архивариус на мгновение замялся, — простите, пока не знаю вашего имени… абсолютно права. Это моя глубочайшая ошибка — не взять сменную обувь. Я немедленно удалюсь, чтобы её исправить.

“Милая госпожа” немного смягчилась. Похоже, ей пришлось по вкусу, что господин Марр был готов беспрекословно подчиниться её требованиям. В её взгляде мелькнуло даже некоторое подобие одобрения: вот он — человек, понимающий порядок.

— Не стоит, — сказал Эйден. — Думаю, мой дворецкий поможет решить проблему со сменной обувью.

В ответ на это предложение откуда-то прямо из воздуха тут же материализовался Вэн-Чан.

— Прошу за мной, господин Марр, — с безмятежной улыбкой сказал он. — Уверен, мы подберём вам пару весьма достойных домашних туфель.

И, уже направляясь по коридору, добавил:

— Как говорят у нас в Стране Вечного Восхода: “Обувь несёт нас по жизни. Правильные туфли выбирают правильную дорогу”.

Они удалились.

Фредериксен проводила их взглядом, в котором уже не было ярости — скорее удовлетворение. Она снова что-то записала в блокнот и, с чувством выполненного долга, тоже удалилась.

В коридоре воцарилась благостная тишина.

Эвелина уже подумывала вернуться на кухню и допить горячий шоколад, как вдруг тишину прорезал новый звук.

Быстрые, лёгкие шаги.

Из детской вылетела Лайла — в розовой пижамке, с растрёпанными волосами, босая и совершенно взволнованная.

Стоило ли удивляться, что гневные тирады Фредериксен разбудили детей?

— Лина! Папа! — воскликнула она. — Идёмте скорее! Вы не представляете, что там у нас в детской!

И, не дожидаясь ответа, схватила их за руки и потянула за собой.

Эвелина переглянулась с Эйденом. Они оба подумали одно и то же: опять ОНО.

Сердце у Эвелины сжалось от тревоги.

— Максимилиан сам это сделал! — переполняемая чувствами, воскликнула Лайла на бегу. — У него получилось!

Сам? Что — сам? Сразу в памяти всплыл ночной разговор, когда Максимилиан поделился своей тайной. Неужели речь о проявлении его дара?

Они вбежали в детскую.

…И ничего не горело.

Ничего не дымилось.

Ничего не тлело.

В комнате был почти идеальный порядок — если не считать кубики, рассыпанные по полу. Максимилиан сидел среди них, сосредоточенный и спокойный.

У Эвелины отлегло от сердца. Она сделала глубокий вдох. Ещё раз взглянула на Лайлу и только теперь заметила, что волнение малышки вызвано не испугом — а скорее восторгом.

— Вот! — радостно воскликнула Лайла и указала на пол.

Эвелина посмотрела… и не сразу поняла, что вызывает такое восхищение у ребёнка. Что — вот?

Она несколько мгновений недоумённо поморгала. И только потом вдруг увидела.

Из кубиков было выложено слово.

Л И Н А

У неё перехватило дыхание.

Они ведь ещё даже не учились складывать слоги. Только выучили отдельные буквы. И то не все… Какие же это талантливые, бесконечно одарённые дети!

— Максимилиан пробовал! — щебетала Лайла. — Складывал по-разному. Мы так хотели, чтобы получилось ваше имя! Ведь нам нужно было самое красивое слово. Сначала не выходило. Но он очень-очень старался. Я ему помогала. Искала буквы. И потом вышло! Мы так обрадовались! И я скорее побежала за вами! Красиво, правда? — она в восторге прижала ладони к груди.