Нашему папе нужна жена! Слабонервных просим не беспокоить!

ГЛАВА 7. Когда философы предсказывают погоду

Эйден почти весь день провёл за работой в своём кабинете.

Перед ним лежали аккуратно разложенные бумаги — черновик доклада для большого совета, который король традиционно проводил в конце года. Обычно этот доклад требовал сосредоточенности, внутренней дисциплины и привычного усилия воли. Но сегодня работа шла на удивление легко. Мысли выстраивались в логическую цепочку, фразы рождались почти сами собой, и даже цифры — обычно сухие и упрямые — подчинялись общему порядку.

Что-то в этом дне было… правильным.

Изредка до кабинета доносились приглушённые звуки — смех, быстрые шаги, возбуждённый детский говор. Эйден не отвлекался, но всякий раз, уловив эти голоса, знал: дети с Эвелиной. И это знание давало странное, непривычное чувство спокойствия. Пока она рядом — с ними ничего не случится. Ничего страшнее испачканных в краске рук или шныряющего по детской ежа.

Примечательным было и ещё кое-что: за весь день госпожа Фредериксен ни разу не явилась к нему со своим коричневым блокнотом, чтобы ледяным тоном сообщить, что порядок в особняке трещит по швам и ещё чуть-чуть — и наступит катастрофа. Это само по себе выглядело подозрительно, но Эйден предпочёл считать происходящее редким, но приятным совпадением.

Люциан де Ревенхольд — или, если придерживаться официальной версии, скромный архивариус Люциан Марр, — тоже вёл себя подозрительно тихо. Он работал в библиотеке, не требовал внимания, не задавал лишних вопросов и не проявлял ни малейших признаков своей истинной природы. Эйден был немало удивлён, как легко Люциану удаётся роль скромного тихого педантичного любителя пыльных фолиантов.

Единственное, что время от времени мешало сосредоточиться на докладе, — это мысли о зеркале Рангвальда.

Разговор с Эвелиной не заставил Эйдена относиться к легенде хоть сколько-нибудь серьёзнее. Он по-прежнему считал её красивой сказкой. Но одна мысль, высказанная Эвелиной, упрямо не давала покоя: зеркало могло путешествовать вместе с личными вещами.

И Эйден, сам того не желая, начал мысленно перебирать всё, что привёз с собой из столичного особняка.

Вообще-то, у него было небольшое дорожное зеркало. Самое обыкновенное. Без легенд, духов и зловещих преданий. Купленное когда-то в столичной лавке — просто потому, что иногда в дороге нужно было побриться. Эйден прекрасно помнил этот момент и был совершенно уверен: к Рангвальду это зеркало не имело никакого отношения.

Детские вещи в дорогу собирала прежняя няня — Вильгельмина. И Эйден с трудом мог представить, чтобы среди них оказалось зеркало, да ещё и легендарное.

Оставался Вэн-Чан.

Эйден прикидывал, что его дворецкий мог прихватить с собой из столичного особняка, когда в дверь кабинета раздался стук.

— Войдите, — отозвался он, даже не поднимая головы.

На пороге появился тот, кто только что был в мыслях — Вэн-Чан, собственной персоной.

Эйден поднял взгляд и невольно улыбнулся. Обычно улыбка не входила в перечень его обязательных проявлений вежливости. Но в случае с Вэн-Чаном это происходило само собой. Дворецкий удивительным образом сочетал в себе несочетаемое: философ и прохвост, учёный и интриган, человек, способный одним афоризмом разрушить стройную логическую конструкцию. И при всём этом — самый преданный из друзей.

Да, несмотря на субординацию, Эйден считал его другом.

— Ваша светлость, — торжественно произнёс Вэн-Чан, — я к вам по важному делу.

Эйден отложил перо и кивнул:

— Слушаю.

Никогда не знаешь, что может скрываться у этого плута под словами “важное дело”.

— Боюсь, с завтрашнего дня морозы ослабнут, — сообщил Вэн-Чан весьма трагически.

Эйден усмехнулся.

— Ты говоришь это так, будто ослабление морозов грозит вселенской катастрофой.

— Боюсь, так и есть, — театрально вздохнул Вэн-Чан. — Тем более, что мы не знаем, когда они окрепнут снова и окрепнут ли вообще. Но катастрофу ещё можно предотвратить.

Эйден прищурился.

— И о какой именно катастрофе идёт речь?

— Когда я был в Стране Вечной Ночи, — начал Вэн-Чан издалека, — меня обучили искусству обращения со снегом и льдом. Хороший лёд получается только на сильном морозе. Слабый мороз даёт лёд рыхлый, недолговечный и крайне ненадёжный.

— Куда ты клонишь? — с лёгким подозрением поинтересовался Эйден.

— Ваша светлость, — с расстановкой сказал Вэн-Чан, — сегодня последняя ночь, когда можно залить каток. Лёд, который образуется этой ночью, будет восхитителен. Он переживёт ослабление морозов без всяких проблем. Но если упустить этот шанс, если залить каток при слабом морозе…

Он выразительно развёл руками.

— …неудачи не избежать.

Эйден молчал несколько секунд.

— И что же ты предлагаешь? — наконец спросил он.

— Нам нужно немного поработать, — лукаво улыбнулся Вэн-Чан.

Эйден машинально посмотрел на часы. Девять вечера!

— Сейчас? — переспросил он.

— Именно сейчас, если мы хотим успеть, — кивнул дворецкий. — Работы много. Я бы не просил вашей помощи, если бы мог справиться один.

Эйден потёр лоб, не зная, смеяться ему или возмущаться.

Неправильная няня обещает его детям научить их кататься на коньках. И теперь он — королевский советник, представитель древнего рода, человек, перед которым склоняют головы, — должен идти ночью заливать каток.

Человек, которого боится всё королевство.

Всё королевство, кроме одной неправильной няни.

Скажи кто-нибудь Эйдену пару недель назад, что он будет потакать таким сумасбродным идеям своей новой сумасбродной няни, он бы просто рассмеялся. Но, увы, он слишком хорошо знал: если завтра утром Эвелина выйдет во двор и обнаружит, что её идея с катком обречена, она будет расстроена. А он, по причинам ему неизвестным, совсем этого не хотел. Категорически.

Эйден тяжело вздохнул.

— Хорошо, — сказал он обречённо.

По крайней мере, подумал он, пока они будут работать, у него появится прекрасная возможность между делом расспросить Вэн-Чана, какие вещи тот захватил с собой из столичного особняка. И не было ли среди них зеркала.