Нашему папе нужна жена! Слабонервных просим не беспокоить!

ГЛАВА 13. Признание сквозь столетие

Господин Марр умолк и, кажется, даже перестал дышать, чтобы ничто не мешало Эвелине погрузиться в чтение.

Она невольно тоже затаила дыхание, с интересом и трепетом изучая листок из прошлого, который держала в руках, — тонкий, ломкий, почти янтарного цвета. Чернила на нём выцвели, но не исчезли — буквы сохранили изящество, лёгкий наклон, уверенную руку человека, привыкшего писать не ради пустяков.

Эвелина вдохнула — и начала.

Дражайшая Лилея,

пишу тебе с сердцем, отягощённым сожалением. Мне не дано исполнить просьбу твою — и поверь, нет муки тяжелее для меня, нежели осознание собственного бессилия там, где речь идёт о твоём желании.

Ты знаешь, душа моя, сколь дорого мне каждое твоё слово. И если бы существовал способ исполнить желаемое, я бы не колебался ни мгновения. Но то, о чём ты просишь, увы, неосуществимо.

Эвелина невольно замедлила чтение. Душа моя…

В этих словах было столько искренности, что даже через столетия они звучали живыми.

Ты надеялась, что я смогу обратиться к духу зеркала Рангвальда и просить исполнить твоё желание. Увы, сердце моё, ты введена в заблуждение теми слухами, что с такой лёгкостью разносятся по острову.

Я знаю, о чём шепчутся люди: будто дух, заключённый в зеркале, повинуется всякому, кто сумеет произнести верные слова. Ах, если бы ты знала, как же наивны эти суждения, как далеки от истины… И как опасны.

Эвелина почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок.

Имя ему — Ойя-Оаалли. Узник зеркала — сущность тёмная, древняя и непостижимая. И, поверь мне, лучше бы тебе не знать о нём.

Ойя-Оаалли… Эвелина невольно повторила имя про себя — и тут же пожалела. В нём было что-то вязкое, протяжное, чуждое человеческому языку.

Что же до слухов — их источник мне известен. Тётушка Фернандина с упоением пересказывает то, о чём имеет лишь самое смутное представление. Её воображение столь же живо, сколь и безудержно, а слушатели всегда находятся.

Я сам был свидетелем одного из её “тайных откровений”. С величайшей серьёзностью она уверяла дам своего круга, что зеркало Рангвальда — огромное, в человеческий рост, в тяжёлой металлической оправе, а в верхнем правом углу его вырезан лист папоротника — якобы знак, удерживающий злую силу внутри. И “по строжайшему секрету” она добавляла к своему повествованию, что всё же дух зеркала — тот ещё проказник. Проси его — и выполнит, что хочешь.

Разумеется, после подобных рассказов на острове появилось немало зеркал, соответствующих сему описанию. Все они — лишь пустые подражания. И я не ведаю, забавы ради или корысти ради, их изготовляют.

Вот оно. Подделки. Сколько людей, должно быть, шли по ложному следу, искали не то.

Истинное зеркало выглядит совсем иначе.

Оно невелико — не больше ладони. На нём нет ни гравировки, ни знаков, ни украшений. Поверхность его гладкая и ничем не выдаёт сути своей.

По крайней мере, была таковой до недавнего времени.

В один недобрый день зеркало уронили. Оно не разбилось, но по стеклу пролегла тончайшая трещина — едва различимая глазу.

Эвелина почувствовала, как сердце её забилось быстрее.

С ладонь…

Не большое.

Не тяжёлое.

Не броское.

И едва заметная трещина…

Этой трещины недостаточно, чтобы узник вырвался на волю, но всё же он получил некую свободу. Теперь зеркало стало особенно опасно.

Слова будто сделалась тяжелее.

Какую такую “некую свободу” он получил?

Отец мой решил перепрятать зеркало. И сокрыл его в месте, кое называет надёжным. Мне же он отказал в знании места сего, сочтя сие для меня благом.

Эвелина невольно выдохнула. Значит, даже наследники не знали. Где же это “надёжное место”? Лежит ли зеркало там до сих пор?

Никто из рода Греймонтов до сего часу, не раскрывал посторонним ни вида зеркала, ни самой его сущности. Сие есть строгая семейная тайна.

Ты вправе спросить, отчего же я нарушаю молчание.

И вот здесь почерк стал мягче. Почти нежнее.

Я делаю это потому, сердце моё, что доверяю тебе больше, чем самому себе. И потому, что надеюсь — нет, верю, — что однажды ты станешь частью нашей семьи.

Лилея, дражайшая моя, прими моё доверие, как признание в любви. И прими письмо сие, как предложение стать моей супругой. Я не мыслю более жизни без тебя.

Эвелина замерла.

Всё, что было до этого — тёмная сущность, трещина, зеркало, семейные тайны — внезапно отступило.

Перед ней остались только двое: молодой мужчина, пишущий при свете свечи, и девушка, которой он доверяет опасную правду, чтобы показать, как искренни его чувства.

С надеждой на твой ответ, в коем не будет отказа, и с неизменной преданностью,

Райан Греймонт

Эвелина медленно опустила лист.

Лилея, что же вы ответили Райану? Почему-то очень хотелось верить, что она сказала “да”.