Нашему папе нужна жена! Слабонервных просим не беспокоить!

ГЛАВА 18. Персиковый заговор

Часы в гостиной пробили десять вечера. Они имели удивительное свойство — их бой было слышно в любой другой комнате особняка. Вот и по кабинету Максимилиана Греймонта десять ударов величественных старых часов разошлись глубоким глухим звоном.

Эйден замолчал на полуслове, прислушиваясь.

— Нам лучше немедленно проследовать в гостиную, — заявил он с таким видом, словно объявлял эвакуацию в связи со стихийным бедствием.

— Немедленно? — переспросила Эвелина, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх. — Вы так говорите, будто там… засада.

— Там Вэн-Чан, — невозмутимо уточнил Эйден и поднял руку, подчёркивая, что это ещё хуже засады. — А у Вэн-Чана в это время вечерняя чайная церемония. И он бывает крайне возмущён, если на церемонию опаздывают.

— Вы боитесь гнева Вэн-Чана? — Эвелина прищурилась, вкладывая в вопрос ровно столько иронии, сколько позволяла субординация, и чуточку больше — потому что день был слишком удачным, чтобы не позволить себе эту дерзость.

Эйден посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который ещё не понимает, с чем имеет дело.

— Боюсь, — совершенно серьезно ответил он. — Это с виду он само обаяние. Но когда возмущён, может замучить восточной мудростью насмерть.

— Что ж, в таком случае, лучше поторопиться, — Эвелина тоже попыталась сказать это с самым серьёзным видом.

Эйден открыл дверь, пропуская её вперёд. И сделал это так естественно и грациозно, что Эвелина вдруг решила: ему идёт быть галантным.

Они шли рядом. Довольно быстро. Коридоры дышали приятной тишиной. Только где-то далеко, в самой глубине дома, лениво потрескивал камин. Казалось они с Эйденом в особняке одни. Хотя они и были практически одни, если не считать Вэн-Чана и спящих детей.

В гостиной горел свет — тёплый, янтарный. Столик к чаю стоял у камина, накрытый безупречно, как всё, что делал Вэн-Чан: салфетки лежали ровно, чашки были подогреты, маленькая сахарница стояла строго по центру. Её окружало с десяток крошечных вазочек с восточными сладостями.

Вэн-Чан встретил их лёгким поклоном. Его выражение лица было приветливым и чуть лукавым. Взгляд раскосых глаз скользнул по часам на каминной полке. Взгляд показался коротким, но ёмким. Я всё видел. Я всё отметил.

— Вы как раз вовремя, — сообщил он, и в этой фразе отчётливо слышалось: ещё бы минуту — и вы были бы уже “как раз” не вовремя.

Эвелина улыбнулась: если её и дальше будут приглашать на вечерние чайные церемонии, то, пожалуй, стоит действовать ровно так же, как и Эйден — услышав бой часов, немедленно являться в гостиную.

Они сели в уютные кресла, и Вэн-Чан разлил чай. В воздух поднялся аромат — нежный, тёплый и совершенно летний, что было удивительно посреди зимы.

— Сегодня чай с кусочками фруктов, — объявил он. — У каждого вечера своё настроение.

Эвелина сделала вдох — она узнала этот запах.

— Персик.

Вэн-Чан посмотрел на неё с удовлетворением.

— Персик, — подтвердил он. — Очень особенный фрукт. И у меня есть по этому поводу совершенно невероятная легенда. Но… — он развёл руками, — расскажу в следующий раз.

— Почему не сегодня? — Эвелина почти возмутилась. Ей хотелось услышать легенду прямо сейчас. Ей вообще хотелось сегодня всё: и чай, и легенды, и продолжение истории про Лилею.

Вэн-Чан улыбнулся — устало, но тепло.

— Сегодня я вынужден покинуть церемонию пораньше. День был насыщенным, — он склонил голову чуть ниже, чем требовала обычная вежливость, — и мой организм уже требует покоя. Я оставлю вас наслаждаться персиковым чаем без меня.

Он произнёс это так, словно оставлял им не чай — а целое приключение. И исчез из гостиной легко, почти бесшумно, просто растворился в воздухе.

Эвелина проводила Вэн-Чана взглядом и ощутила лёгкую досаду. Ей будет не хватать его комментариев. Впрочем, свои плюсы были и в том, чтобы остаться с Эйденом наедине. Они ведь ещё не поговорили о самом главном.

Эвелина сделала первый глоток.

Чай был горячим, но не обжигал. Он будто согревал не язык, а всё внутри — от кончиков пальцев до мыслей. Персик был мягкий, тёплый, с тонкой сладостью, которая не липла, а растворялась. Эвелина почувствовала, как плечи сами опускаются: напряжение дня уходило тихо, без борьбы.

Она подняла глаза — и увидела, что Эйден на мгновение тоже перестал быть “хозяином особняка, магистром и человеком, которого боится всё королевство”. У него было почти… блаженное выражение лица. Такое, которое в высшем обществе, наверное, следует скрывать.

Эвелина подумала: вот сейчас. Сейчас он расслаблен. Сейчас самое время — затронуть опасную тему и быстро с ней покончить.

И — да, она прекрасно понимала, что делает.

— Я готова, — объявила Эвелина решительно.

Эйден замер с чашкой у губ. Посмотрел поверх её края.

— Готовы… что?

— Как — что? — Эвелина даже слегка возмутилась. — Готова, чтобы вы меня отчитали за ежа. Разве не об этом вы думаете весь вечер? Я уверяла, что проблема ежа решена. А он снова стал виновником переполоха.

Эйден улыбнулся. Почти.

— Хорошо, отчитаю, — великодушно пообещал он. — Но потом. Сначала я должен вас поблагодарить.

— За что? — удивилась Эвелина.

И тут его голос изменился. Остался привычно сдержанным — но стал тёплым.

— За праздник, который вы устроили для детей.

Эвелина почувствовала, как у неё внутри что-то дрогнуло.

— Но… это же не я… не только я.

— Это вы. У них давно не было настоящего праздника.

Эвелина вынуждена была на секунду опустить глаза в чашку, потому что вдруг стало слишком приятно. И слишком опасно.

— Всё равно, — пробормотала она, возвращая себе боевой тон. — Я настаиваю на первоначальной последовательности. Сначала вы меня отчитываете. А уж потом хвалите.

— Вы меня вынуждаете?

— Да. Начинайте! Я готова.

Эйден вдруг рассмеялся — тихо, коротко, но удивительно заразительно.

— Я не могу никого отчитывать, когда пью такой вкусный чай, — сказал он. — Признавайтесь: вы в сговоре с Вэн-Чаном.