Нашему папе нужна жена! Слабонервных просим не беспокоить!

ГЛАВА 21. Начало великой провинциальной драмы

Эвелина стремительно вылетела из чёрного входа и ринулась к месту событий. Но как бы она ни спешила, успела только к кульминации.

Во дворе, на фоне экипажа и мёрзлого блеска утреннего снега, развернулась драматическая сцена.

Господин Марр, к счастью, уже стоял на ногах. Но выглядел он, мягко говоря, не совсем респектабельно. Пальто — в снегу. Цилиндр — набекрень. Щёки — пунцовые. Взгляд — ошалелый.

Но в данный момент его внешний вид был далеко не самой основной его проблемой.

Корзина, которую он уронил, лежала на снегу опрокинутой. А рядом с ней — то, что из неё выпало. Маленький белый комок меха.

В этом комке угадывался чёрный носик. А если очень пристально вглядеться и не моргать, то ещё и две угольные точки глаз.

Комок — тявкнул.

Тявкнул не просто “гав-гав”, а так, будто выражал протест всему миру: снегу, воздуху, гравитации и лично господину Марру как её уполномоченному представителю.

Эвелина бы, пожалуй, даже улыбнулась — чисто по-человечески, — но в следующую секунду из двери парадного входа выскочила Корделия.

Выскочила с таким видом, словно мир на пороге вселенской катастрофы.

— Ах… Маркиза! — всплеснула она руками. — Дорогая… что они с тобой сделали?! Босыми лапками… на снег?!

Слово “снег” было произнесено с особой драматической болью.

Маркиза, услышав своё имя, тут же выпрямилась… насколько вообще возможно выпрямиться комку меха. И тявкнула ещё раз, уже чуть ниже тоном, с оттенком “да-да, и это ещё не всё”.

На крыльце за считанные секунды собралась аудитория.

Патти стояла, прижав к груди ладони. Выражение лица свидетельствовало, что её разрывают два желания:

первое — посочувствовать бедной собачке,

второе — рассмеяться. Ибо все трое: и архивариус с цилиндром набекрень, и Маркиза, обиженно тявкающая на него, и её хозяйка в бархатных сапожках на лирейском снегу являли собой зрелище весьма колоритное.

Вэн-Чан умудрялся сохранять абсолютную безмятежность, с какой смотрят на мир не в минуты назревающего скандала, а в минуты медитации.

Фредериксен же достала свой коричневый блокнот и писала так яростно, словно карандашом можно было не только фиксировать, но и карать.

Эйден… Эйден был идеально спокоен.

Лицо — невозмутимо.

Поза — королевская.

Взгляд — ровный.

И только глаза… глаза были весёлыми.

Корделия подхватила Маркизу — не просто подняла, а почти оторвала от земли как святыню, спасённую от варваров. Собачка затрепыхалась, возмущённо затявкала, а потом, оказавшись в руках хозяйки, резко успокоилась.

Корделия водрузила Маркизу обратно в корзину со словами:

— Она вся дрожит! Ей срочно нужна тёплая ванна. Срочно!

Потом она повернулась к господину Марру и смерила таким взглядом, словно именно он придумал снег, по которому пришлось ступать босыми лапками её собачке.

— Маркиза не выносит подобного обращения! Какое оскорбительное непочтение! Я ещё никогда не встречала такого… — Корделия явно подбирала слова. Её воспитание при дворе требовало благородства, но характер требовал крови. — такого нерадивого… нерасторопного… неловкого слуги!

Господин Марр мгновенно сложился в поклон. Казалось, будь его воля, он непременно провалился бы сквозь землю прямо сейчас — и желательно навсегда.

— Ваша милость… вы совершенно правы… глубочайше виноват… я… я…

— Эйден, дорогой! — Корделия тут же переключилась на Греймонта и произнесла “дорогой” с такой интимной уверенностью, будто они минимум два раза вместе спасали королевство. — Надеюсь, ты уволишь этого растяпу.

Господин Марр, в натуре которого, как уже знала Эвелина, было признавать любую вину и быть готовым понести любое наказание, добавил торопливо:

— Да… да, конечно… я заслуживаю увольнения… и даже… даже изгнания… если будет угодно…

Эвелина уже открыла рот — вмешаться, разрядить, помочь, — но в этот момент произошло то, чего она ожидала меньше всего на свете.

Вперёд шагнула Фредериксен.

Не резко. Не суетясь.

Как судья, который не повышает голос, потому что голос — лишнее, когда есть власть.

— Прошу прощения, ваша милость, но господин Марр не может быть уволен, — произнесла Фредериксен ледяным тоном с какими-то особенными почти торжественными нотками. — Это редчайший специалист и знаток своего дела.

Корделия перевела взгляд с Фредериксен на архивариуса и провела по нему глазами сверху вниз, видимо, засомневавшись, про него ли говорит экономка.

Но Фредериксен продолжила:

— Он, возможно, не имеет достаточного опыта обращения с негигиени… — экономка сделала паузу, старательно подбирая слова. Всё же Маркиза — собачка королевских кровей, а не ничейный ёжик, — …со столь деликатными животными…

Маркиза издала короткое “тяв”, которое легко переводилось: “я всё слышу”.

— …но зато он может привести в идеальный порядок архив, — продолжила Фредериксен. — И вообще, он знает цену порядку. Редчайшее качество в наше время!

С этими словами она подняла с земли его портфель, который всё это время смиренно лежал на снегу, и вложила в руки господина Марра.

А потом… принялась отряхивать его пальто от снега.

Не демонстративно, не грубо.

По-хозяйски.

Марр трепетно прижал портфель к груди.

— Госпожа Фредериксен… я… я… — он задыхался от восторга, и его голос дрожал. — Ваше понимание… ваше величие… ваш… ваш метод.

Фредериксен, не поднимая глаз, произнесла строго:

— Впредь… будьте внимательнее, смотрите под ноги. Боюсь, нам не обойтись без повторного инструктажа.

Марр кивнул усердно. Было ясно, что он искренне жаждет ещё одного инструктажа. Или даже нескольких.

И тут, как будто решив, что спектакль пора завершать на высокой ноте, невозмутимый Вэн-Чан чуть склонил голову и сказал:

— С вашего позволения, я удалюсь, чтобы организовать для Маркизы горячую ванну.

Корделия мгновенно смягчилась.

— Да! Ванну! И… пожалуйста… без сквозняков. Маркиза… чувствительна.