Нашему папе нужна жена! Слабонервных просим не беспокоить!

ГЛАВА 24. Лучше не здесь

Эйден почти не слышал, но Корделия уже во второй раз произнесла его имя.

— Ах, Эйден, дорогой, — капризно тянула она, поправляя мех на воротнике своей шубки, — почему ты не предупредил, что устроил возле особняка каток? Ты должен был мне рассказать!

Он кивнул автоматически, не отрывая взгляда ото льда.

Каток снова не был пустым. По нему осторожно, шаг за шагом, двигались дети. Эвелина держала их за руки, сосредоточив всё внимание на них.

Но в памяти Эйдена всё ещё стоял её полёт.

Коньки вообще-то предназначены для скольжения. Для виражей. Для скорости. Но она — летала.

Именно — летала. Буквально.

Он ясно видел, как её тело отрывалось ото льда, как она закручивалась в воздухе, как мгновение висела над катком, будто бросая вызов законам природы, и затем — с пугающей лёгкостью — приземлялась на тончайшее лезвие. Без дрожи. Без потери равновесия. И тут же — новый разгон.

И это он ещё собирался её учить?

Эйден тихо усмехнулся. Какое самомнение!

Он вспомнил, как уверенно предложил ей помощь, как протянул руку с видом снисходительного мастера. Если бы лёд умел смеяться, он бы, безусловно, хохотал.

Наверное, Эвелина решила, что он самонадеянный остолоп. И поделом ему. Она права.

— Эйден, ты меня слушаешь? — голос Корделии стал чуть громче.

Он повернул к ней голову.

— Разумеется.

Это “разумеется” не означало ровным счётом ничего.

Корделия стояла рядом, вся из меха, бархата и блеска. Бриллианты в её ушах искрились на солнце, почти соревнуясь со льдом.

И, тем не менее, весь его мир в этот момент был сосредоточен не здесь.

Он снова посмотрел на каток.

Эвелина смеялась. Щёки её пылали, глаза горели. В движениях ещё ощущалась энергия недавнего безумного полёта. Она что-то объясняла Максимилиану, наклонившись к нему, поправляла Лайле варежку.

Дети, впервые ступившие на лёд, выглядели совершенно счастливыми и совершенно бесстрашными.

Они. Ей. Доверяют.

Мысль пришла внезапно и кольнула сильнее, чем хотелось бы.

Доверяют беспрекословно.

Когда он усомнился в её умении, дети встали на её сторону. Дружно. Горячо. Даже Максимилиан, обычно молчаливый и осторожный, выступил вперёд.

Его дети никогда прежде не защищали никого перед ним.

Разве что друг друга…

— Ах, дорогой, — Корделия коснулась его рукава, — это было не очень вежливо с твоей стороны — скрывать такой прелестный каток. Но мы можем всё исправить.

Он потерял нить её мыслей.

— Исправить… что именно?

— Я ведь не знала о катке и не взяла с собой коньки. — Она слегка вздохнула, будто речь шла о трагедии государственного масштаба. — Но мы могли бы пройтись сегодня вечером по лавкам и найти что-нибудь достойное. Хотелось бы конечно белый бархат с серебряной отделкой. Но здесь, в провинции, боюсь, придётся довольствоваться чем-то более грубым.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Разве ты умеешь кататься?

Корделия вскинула подбородок.

— Разумеется… немного умею.

Эйден едва заметно усмехнулся.

Опять это “немного”.

Интересно, что означает “немного” в её случае? Хотел бы он на это посмотреть. Хотя, нет, не хотел.

Эйден неожиданно представил, как Корделия пытается повторить то, что только что сделала Эвелина, — и почти почувствовал, как внутри поднимается недопустимое, совершенно неаристократичное желание рассмеяться.

— Я бы с удовольствием составил тебе компанию, — произнёс он вежливо, — но, боюсь, если отправлюсь по лавкам, годовой отчёт для Большого совета к сроку готов не будет.

Он говорил мягко, почти с сожалением, но в голосе звучала непреклонность.

— Однако, — добавил он, — могу попросить господина Элиота Тосса устроить тебе экскурсию по Лирее и её торговым достопримечательностям. Уверен, он сочтёт за честь сопровождать столь высокую гостью.

Имя градоначальника прозвучало как аккуратно выставленный щит.

Лицо Корделии едва заметно дрогнуло. Разочарование проступило слишком быстро, чтобы она успела его скрыть. Но спорить с годовым отчётом и официальными обязанностями было трудно — даже ей.

Она раскрыла рот, словно собиралась возразить, но затем передумала.

Эйден скользнул взглядом обратно к катку.

Эвелина в этот момент осторожно отпустила одну руку Лайлы. Та сделала самостоятельный шаг. Потом второй. Покачнулась, но устояла. Лёд принял её.

Он почувствовал странное, тёплое удовлетворение.

Первый успех Лайла сопроводила радостным смехом. И в этот момент всё же упала бы, но была мгновенно поддержана Эвелиной.

Конечно, падения всё равно будут. Это радостный, но не быстрый путь. У Эвелины на овладение этим искусством, должно быть, ушли годы. Но, вот что интересно, где, как и когда она обучилась такому мастерству?

Его неправильная няня совершенно особенная. Что он вообще знает о её прошлом? Она сказала, что приехала на остров в поисках новой, лучшей жизни. И тогда ему этого объяснения вполне хватило. В Лирею часто приезжают молодые люди — выходцы из разорившихся семей, ищущие возможность начать всё с нуля. Это было привычно, почти обыденно.

Но история Эвелины — это совершенно точно — таинственнее и загадочнее….

— Тяв, — скучающая Маркиза подала голос.

— Ах, моя дорогая, ты замёрзла? — забеспокоилась её хозяйка.

С величественным видом Корделия отправилась в особняк. Взгляд, которым она напоследок скользнула по Эйдену, не оставлял сомнений: вскоре будут предприняты новые попытки добиться его внимания.

Эйдену тоже нужно было возвращаться и действительно заняться отчётом. Он сел на скамью, чтобы снять коньки и надеть ботинки. Пальцы ловко развязывали шнуровку — движение, доведённое до автоматизма ещё в юности. И тут он ощутил, что кто-то осторожно присел рядом.

Эйден поднял голову.

Люциан Марр.

Вернее — Люциан де Ревенхольд, который так искусно исполнял роль недотёпы-архивариуса, что Эйден начал забывать, кто он на самом деле.