Нашествие

Глава 14

София

София летела по коридорам Академии. В груди горело от злости, обиды, боли, что расТёмное

сь по венам, как яд. Подошвы ботинок глухо стучали по полу, а в голове всё ещё звучал голос Мэтта: язвительный, злобный, хлещущий больнее любого удара. Она свернула за угол, мельком видела других студентов, что бросали на неё удивлённые взгляды, но ни один не посмел сказать ни слова.

Дверь в её комнату с глухим хлопком закрылась за ней. София стояла посреди помещения, дыша тяжело, сжатыми кулаками. Комната встретила её тишиной. Небольшая, но просторная. В серых тонах. Всё тут дышало безумной аккуратностью: простынь на кровати была натянута идеально, ни одной лишней вещи на прикроватной тумбочке. Стол у окна был уставлен книгами, тетрадями и свитками, чётко выровненными по краю. Над столом висела фотография: на ней — она и её мать. Мама обнимала её, улыбаясь тепло, но улыбка была как будто натянутой, а София смотрела в объектив с напряжением, с каменным лицом, с тоской.

София сжала кулаки. Она медленно подошла ближе. Колени больше не дрожали — напротив, всё в теле обрело странную чёткость. Её магия проснулась ещё в коридоре, когда пламя вспыхнуло в воде. И теперь она не собиралась утихать. Не собиралась прощать.

— Хватит, — шепчу. — Хватит притворяться. Хватит делать вид, что всё хорошо.

Я вытягиваю руку.

Сфера собирается почти мгновенно. Вода — живая, вибрирующая. Внутри — пульсирующее пламя. Тёмное. Это не магия света. Точно не она. Я видела такую магию только у одних тварий и это демоны.

А это уже я.

Это всё, что моя драгоценная мамаша запирала во мне.

Это боль, ненависть, одиночество, обида. И моя сущность.

Я запускаю шар. С криком.

— НЕНАВИЖУ!!!

Фото взрывается на куски. Рамка трескается, стекло летит осколками на пол. Бумага вспыхивает, дымится, горит.И я стою, не двигаясь. Смотрю, как исчезает лицо матери.

Я подошла ближе, пока фото окончательно не рассыпалось пеплом, и смотрела, как огонь пожирает остатки.

— Ненавижу тебя. За то, что ты делаешь вид, что всё в порядке. За эту улыбку. За то, что оставляла меня одну. За то, что прячешься за своей должностью и ждёшь, что я буду паинькой. За то, что притворяешься матерью.

Она выдохнула. Пальцы сжались до хруста.

— Ненавижу его. Ненавижу Мэтта. За каждое слово. За то, что он сделал. За то, что он был тем, кому я… Она не договорила. Потому что в этот момент почувствовала, как внутри что-то хрустит.

— И отца… — выдохнула она, глядя в пустую рамку. — Особенно отца. Ты не был рядом. Ты ушёл. Ты просто оставил меня с ней. Ты просто – исчез. А теперь все они смеют судить меня? Указывать мне? Кричать? Заставлять терпеть? Да пошли вы… вы все.

Я поворачиваюсь. Смотрю на стол. И во мне что-то рвётся. Я с размаху бью по поверхности — всё, что было аккуратно разложено, летит к чёрту.

Полетели книги — толстые учебники с кожаными переплётами, один ударился о стену, второй упал на пол с глухим стуком. Карандашница — цилиндр из чёрного стекла — раскололась, и карандаши, перья, закладки посыпались, все посыпалось на пол. Чернильница опрокинулась, и тёмно-синяя жидкость разлилась по полу. Свитки рассыпались веером, пергамент зашелестел. Чайная чашка, что стояла на подставке — подарок мамы, с белыми цветами на фарфоре — раскололась, ударившись о пол.

Я сажусь прямо на пол. Сквозь чернила, книги, пыль и осколки. Всё равно.

Колени к груди.

Руки трясутся.

— Ненавижу Мэтта…

Шепчу.

— За то, как он смотрит. Как будто знает, кто я.

За то, как говорит. Как будто ему есть право судить.

За то, как я…

За то, что я…

Я закрываю глаза.

Я никогда не позволяла себе говорить вслух. Не признавала.

— Я доверяла ему.

Вот оно.

Я выдыхаю.

— Он был тем, кому я впервые...

Затихаю.

— А теперь он тот, кто хочет стереть меня с лица земли.

Я чувствую, как внутри пульсирует магия. Она не уходит. Она остаётся.

— Папа…

Слова вылетают сами.

— Ты ведь ушёл, потому что не выдержал, да? Потому что знал, что со мной будет? Потому что видел во мне это… это нечто. Я монстр. Мэтт прав. Я даже отцу не нужна...

Я сжимаю кулаки.

— Ты не забрал меня. Ты позволил ей делать со мной что угодно, позволил помыкать мной. Ты знал, кем она станет. Ты знал, кем я становлюсь.

Молчу.

— А теперь я здесь. С магией, которую не могу контролировать до конца. С болью, которую скрываю. С ненавистью, которую не могу больше сдерживать.

Смотрю на свои руки. Они чуть светятся. Пальцы дрожат. Ладони будто горят изнутри.

— Я пыталась быть послушной. Сдержанной. Хорошей. Тихой. Я пыталась быть дочерью. Ученицей. Человеком.

Пауза.

— А теперь? Я не знаю, кто я. Только знаю, что внутри что-то ломается. И если это выйдет наружу...

Смех. Холодный, резкий.

— …если это выйдет, никто не выживет.

Поднимаюсь. Захожу в ванную. Умываюсь. Холодной водой. Смотрю на себя в зеркало.

Глаза воспалённые. Щёки пылают. Губы искусаны. Под глазами синяки от слез.

Но это уже не та София. Не та девочка, что молчала в классе, сидела на последней парте, пряталась за учебниками. Не та с которой не кто не хотел общаться.

Нет.

Это что-то новое.

— Меня не остановить, — говорю я в отражение. — Если они хотят знать, кто я на самом деле — они узнают. Но пусть не просят пощады.

Я медленно возвращаюсь в комнату.

На полу — осколки.

На стенах — копоть.

На сердце — ожог.

Я сажусь на кровать. И впервые за долгое время чувствую, что не одна. Моя тьма рядом. Моя магия — живая. Мои чувства — настоящие.

София Эванс мертва.

Но кто родился на её месте — ещё страшнее.