Наши за границей. Юмористическое описание поездки супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых в Париж и обратно

Пять капельдинерш

Две дамы средних лет, сильно набеленные и нарумяненные, затянутые в корсет и облаченные в черные шерстяные платья с цветными бантами на груди и в белые чепцы, как-то особенно приседая, бросились на супругов, когда они вошли в театральный коридор, и стали снимать с них верхнее платье. Одна дама забежала сзади Николая Ивановича и схватила его за воротник и за рукав пальто, другая принялась за Глафиру Семеновну. Сделано это было так быстро и неожиданно, что Николай Иванович воскликнул:

– Позвольте, позвольте, мадамы! Кеске се? Чего вам?

– Ваше верхнее платье, ваш зонтик, – объяснили дамы по-французски. Глафира Семеновна перевела мужу.

– Так зачем же дамам-то отдавать? Лучше капельдинеру, – отвечал тот. – У капельдинер? – искал он глазами капельдинеров по коридору.

Дамы, рассыпаясь на французском языке, уверяли, что вещи будут сохранены.

– Черт знает, что бормочут! Глаша, спроси: кеске се они сами-то? – говорил Николай Иванович.

– Да, должно быть, взаместо капельдинеров и есть.

– Не может быть! Где же это видано, чтобы баба была капельдинером? Спроси, кеске се.

– By зет ле капельдинер? By вуле каше нотр аби? – спрашивала дам Глафира Семеновна.

– Oui, madame, oui… Laissez seulement… Tout sera bien gardé. Votre parapluie, monsieur?

– Капельдинерши, капельдинерши…

– Вот чудно-то! А ведь я думал, что они такая же публика, как и мы. Даже удивился, что вдруг меня совсем посторонняя дама за шиворот и за рукав хватает. Ну, пренэ, мадам, пренэ. Вот и ле калош. Ах, чтоб им пусто было! Капельдинерши вместо капельдинеров. Комбьян за сохранение платья? – спросил Николай Иванович, опуская руку в карман за деньгами.

– Се que vous voulez, monsieur… – жеманно отвечали дамы, приседая.

Николай Иванович вынул полуфранковую монету и спросил:

– Ассэ?

– Oh, oui, monsieur, merci, monsieur…

Опять те же приседания, и одна из дам стрельнула даже на Николая Ивановича подведенными глазами, как-то особенно улыбнувшись.

– Фу-ты, черт возьми! Заигрывает крашеная-то! Скосила глаза… Ты видала?

– Ну, уж ты и наскажешь!

– Ей-ей, коварную улыбку сейчас подпустила. Нет, это не капельдинерши. Смотри, как бы пальто-то наши не пропали.

– Да ведь под номер сдаем, – сказала Глафира Семеновна.

Глафира Семеновна, раздевшись, стала оправлять юбку своего шелкового платья, и дама в черном платье присела на корточки и принялась помогать ей в этом деле. Увидав что-то отшпилившимся в отделке юбки, она тотчас же извлекла из своего лифа булавку и пришпилила ею.

– Капельдинерши, капельдинерши, это сейчас видно, – решила Глафира Семеновна, когда дама, посмотрев на номер билетов, повела супругов в театр на места.

– Voilа, monsieur et madame… – указала капельдинерша на два кресла и прибавила: – Bien amuser…

Супруги начали рассматривать театр. Зал театра «Эдем» был великолепен. Отделанный в мавританском вкусе, он поражал своею особенностью. Красивое сочетание всевозможных красок и позолоты ласкало зрение; по стенам и у колонн высились гигантские фигуры кариатид, так художественно раскрашенных, что они казались живыми.

– Вот театр так театр! – невольно вырвалось у Николая Ивановича. Но в это время к супругам подкралась третья капельдинерша, с живой розой на груди вместо банта, нагнулась и стала что-то шарить у их ног.

– Кеске се! Чего вам, мадам? – опять воскликнул Николай Иванович. Но дама уже держала маленькую подушку и подпихивала ее под ноги Глафиры Семеновны.

– Çа sera plus commode pour madame, – сказала она и, наклонясь к его уху, прошептала: – Donnez moi quelque chose, monsieur… Ayez la bonté de me donner un peu.

– Подушку, подушку она мне предлагает и просит за это… – перевела Глафира Семеновна. – Дай ей что-нибудь.

– Фу, черт! Вот чем ухитряются деньги наживать! – покачал головой Николай Иванович и сунул капельдинерше полфранка. – Подушку она подавала, а я-то думал: что за шут, что баба меня за ноги хватает! Хорош театр, хорош… – продолжал он любоваться, но перед ним уже стояла четвертая капельдинерша, то скашивая, то закатывая подведенные глаза, и, улыбаясь, совала ему какую-то бумажку, говоря:

– Le programme de ballete, monsieur…

– Программ? Вуй… А как она, а ля рюсс написана или а ля франсе?

– Да, конечно же по-французски, – отвечала Глафира Семеновна.

– А по-французски, так на какой она нам шут? Все равно я ничего не пойму. Алле, мадам, алле… Не надо. Не про нас писано… – замахал Николай Иванович руками, но капельдинерша не унималась. Она подкатила глаза совсем под лоб, так что сверкнула белками, улыбнулась еще шире и прошептала:

– Un peu, monsieur… Soyez aimable pour ene pauvre femme… Vingt centimes, dix centimes.

– Вот неотвязчивая-то! Да что это, из французских цыганок, что ли?! Мелких нет, мадам. Вот только один медяк трешник и остался, – показал Николай Иванович десятисантимную монету.

– Merci, monsieur, merci… – заговорила капельдинерша и вырвала у него из рук монету.

– Ну, бабье здешнее! И медяками не брезгуют, а смотри-ка, как одета!

Глафира Семеновна сидела с принесенным с собой биноклем и осматривала в него ярусы лож. Николай Иванович также блуждал глазами по верхам. Это не уклонилось от взгляда капельдинерш, и перед ним остановилась уж пятая раскрашенная капельдинерша и совала ему в руки маленький бинокль, приговаривая:

– Servez-vous, monsieur, et donnez moi quelque chose.

– Тьфу ты, пропасть! – воскликнул Николай Иванович. – Да не надо, ничего мне больше не надо.