Наши за границей. Юмористическое описание поездки супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых в Париж и обратно

Счет

Расписанный на длинном листе, с мельчайшими подробностями, счет был громадный.

– Боже! Сколько наворотили! За что это? Ведь мы только спали и почти ничего не ели в гостинице! – воскликнул Николай Иванович. Он взял счет, повертел его в руках, посмотрел на строчки и сказал: – Не про нас писано. Прочти-ка ты, Глаша, – прибавил он, обращаясь к жене.

Взяла в руки счет и Глафира Семеновна, принялась рассматривать и проговорила:

– Удивительно, какими каракулями пишут!

– А это, я думаю, нарочно, чтобы не все расчухали, – отвечал Николай Иванович. – Можешь, однако, понять-то хоть что-нибудь?

– Да вот шамбр… Это за комнату. Тут по двенадцати франков.

– Ну да, да… Так мы и торговались.

– Постой… Мы сторговались по двенадцати франков за комнату с двумя кроватями, а тут за вторую кровать отдельно по франку поставили. Кажется, за кровать. Да, да, это кровать.

– Да как же они смеют, подлецы! Ах, жалко, что я не умею ругаться по-французски.

– Постой, постой. Тут два раза свечи. Бужи де сервиз и просто бужи. За первое два франка, за второе пять. Мы и сожгли-то всего две свечи.

– Ловко! – прищелкнул языком Николай Иванович.

– Недоумеваю, за что два раза на свечи поставлено. Неужели первые два франка, то есть бужи де сервиз, они поставили за тот огарок в вонючем медном подсвечнике, который они нам давали внизу, в бюро гостиницы, чтобы пройти ночью со свечкой по неосвещенной лестнице до дверей нашего номера? Ведь это уж ни на что не похоже. Батюшки! Да и за постельное белье отдельно взяли.

– Не может быть!

– Отдельно, отдельно. Ну, счетец! Де кафе о ле три франка. Знаешь, за каждую чашку кофею с молоком они выставили нам по полтора франка, то есть по шести гривен на наши деньги, ежели считать по курсу.

– Да ведь это разбой!

– Хуже. Это какое-то грабительство. А потом эн сервиз тэ, де сервиз тэ. Вообрази, за то, что мы у них брали посуду к своему чаю, булки и масло, они за всякий раз поставили по два франка.

– Да что ты! Ну народ! А между тем, как встретятся и узнают, что русский, – сейчас «вив ля Рюсси».

– Да из-за этого-то они и говорят «вив ля Рюсси», что с русского человека можно семь шкур содрать. Постой, постой… Вот тут еще есть папье а летр. Помнишь, ты взял два листка почтовой бумаги и два конверта, чтобы написать письма? Ну, так вот за это два франка.

– Не может быть!

– Смотри. За сегодняшний кусочек сыру, вот что мы сейчас ели, четыре франка поставлено.

– Ах, подлецы, подлецы!

– Даже марки, за почтовые марки к письмам и то по пятидесяти сантимов за штуку, – продолжала Глафира Семеновна. – Ведь это по полуфранку, ведь это больше, чем вдвое. Потом опять: сервиз, сервиз, и все по два франка. Это уж за прислугу, что ли? Должно быть, что за прислугу.

– Это за нашего коридорного дурака-то в бумажном колпаке, что ли?

– Да должно быть, что за него. Батюшки! За спички… Де залюмет. За спички также отдельно поставлено.

– За бумажный колпак на голове коридорного отдельно не поставлено ли? – спросил Николай Иванович.

– Нет, не поставлено.

– А за войлочные туфли на ногах?

– Нет, нет. Но зато поставлено два франка за что-то такое, чего уж я совсем понять не могу. Должно быть, это не за то ли, что тебя вчера вели под руки по лестнице, – сказала Глафира Семеновна. Николай Иванович смутился.

– Ну, ну, довольно… – махнул он рукой. – Поязвила – и будет.

– Ага! Не любишь! За разбитое-то зеркало все-таки пятьдесят франков должен заплатить. Вот оно… поставлено.

– Да когда же я бил? Нет, я этот счет так не оставлю, я его добром не заплачу, нельзя даваться в руки. Мало ли что могут в счет поставить! – горячился Николай Иванович.

– Брось, оставь. Не скандаль, – остановила его Глафира Семеновна. – Где уж сотни франков на кутеж не жалеешь, вот вчера со срамницами, а где так из-за каких-то десяти – пятнадцати франков хочешь поднимать скандал. Мало ты им вчера ночью задал трезвону-то, что ли! Ведь ты всю гостиницу перебудил, когда вернулся домой. Все поднялись и стали тебя вводить на лестницу.

Николай Иванович вздохнул, умолк и полез за запасными деньгами, которые хранились в запертом саквояже. Глафира Семеновна смотрела на него и говорила:

– Еще счастлив твой бог, что при тебе вчера всех твоих денег не было, а то бы твои добрые приятели и приятельницы и от всех твоих денег оставили у тебя в кошельке только два золотых. Ах ты, рохля пьяная!

– Ну что, Глаша, не поминай.

Часа через два супруги, одетые по-дорожному, выходили из номера, чтобы садиться в экипаж и ехать на железную дорогу. Прислуга гостиницы вытаскивала их подушки, саквояжи и чемоданы. В коридоре и по лестнице стояла также разная мужская и женская прислуга, которую супруги раньше во все время своего пребывания в гостинице даже и не видали. Эта прислуга напоминала им о себе, кланяясь, и держала наготове руки, чтобы получить на чай.

– Fille de chambre du troisième… – говорила женщина в коричневом платье и белом чепце.

– Monsieur, c’est moi qui… – заикнулся с глупой улыбкой коридорный в войлочных туфлях и бумажном колпаке, не договорил и показал Николаю Ивановичу свою расцарапанную руку.

Глафира Семеновна молча совала всем по полуфранковой монете. Внизу у входной двери супругов встретили хозяева. Старуха любезно приседала и говорила:

– Bon voyage, monsieur et madame!.. Bon voyage.

– Грабители! Чтоб вам ни дна ни покрышки, – отвечал Николай Иванович.

Старик хозяин, думая, что ему говорят по-русски какое-то приветствие, благодарил Николая Ивановича.