Наследие холодного огня

Глава 1 Последняя из Волошиных

Воздух в Вотчине Деда Мороза был густым, как кисель, сваренный из мороза, детского смеха и тысяч мельчайших ледяных кристаллов, круживших в ледяном танце. Он звенел, этот воздух, — пронзительно и насквозь. Звон стоял от восторженных визгов, от гомона толпы, отзвеневшего эхом от деревянных теремов, и от хрустального скрипа снега под десятками валенок и ярких зимних ботинок. Всюду витал густой, почти осязаемый коктейль запахов: смолистой хвои, сладкой ваты, жженого сахара и пара от глинтвейна — здесь торговали не только сувенирами, но и теплом, коротким, но таким ярким праздником. Для всех это было место, где сказка оживала.

Для Варвары Игнатьевой Вотчина была позолоченной клеткой. И с каждым днем прутья этой клетки врастали в кожу все глубже.

Ее утро начиналось за чертой этого шума, в тихой, занесенной снегом Заречной слободе, где время текло медленнее, а дома хранили шепот прошлого. Еще затемно, когда луна висела над спящим городом бледным, истаивающим серпом, ее будил настойчивый стук старой березовой ветки о оконное стекло. Это был не просто звук — это был ее первый, сонный диалог с миром.
Она жила одна в старом, чуть покосившемся домике с резными наличниками, доставшемся ей от бабки Арины. Дом пах не просто стариной, а особым букетом: сушеными травами, разогретым воском, печным дымом и временем, которое здесь текло иначе — не линейно, а по спирали, возвращаясь к истокам.

Первым делом Варвара, еще в растянутом свитере и толстых носках, топила печь. Пока сухие поленья с треском и шипением разгорались, она совершала свой маленький утренний ритуал. Подходила к дубовой полке, уставленной глиняными горшочками и берестяными туесами, и, закрыв глаза, проводила ладонью над ними.

«Не ты выбираешь траву, а она тебя, Варенька. Слушай тишину внутри», — вспоминался ей голос бабки Арины, хриплый от возраста и тут же, как отголосок, другой, холодный голос:

«И берегись Таисии из рода Поликарповых. Их ветка от нашего ствола отломилась со злом. Зависть в их крови».
Сегодня ее пальцы сами потянулись к прохладному, шершавому горшочку, от которого пахло мятой и горьковатым зверобоем.

«Настой для спокойствия. Чтобы маска не приросла намертво», — мелькнула у нее мысль.

Пока закипал медный чайник, она накидывала на плечи большой платок и выходила на крыльцо, подставляя лицо колючему, свежему воздуху. Глубокий вдох — и она читала настроение города, как другую книгу. Сегодня воздух был напряженным, колким, пах надвигающейся метелью. И было в нем что-то еще… чужое. Твердое, стальное, с привкусом чужих улиц и рационализма. Она отмахнулась от этого ощущения, списав на предрассветную мнительность.

Позавтракав простой овсяной кашей с ложкой бабушкиного малинового варенья, она облачилась в свою униформу — темный, неброский пуховик и повязала шерстяной платок с вышитым обережным узором-«репьем». Тем самым, что бабушка вышивала долгими зимними вечерами, напевая старинные песни. Платок был ее щитом.

Дорога в Вотчину занимала полчаса неспешным шагом через весь Великий Устюг. Это был ее ежедневный ритуал перехода из одного мира в другой. Она шла не по бульварам, а по узким улочкам, где фасады купеческих особняков XVIII века с их причудливой резьбой соседствовали с покосившимися бревенчатыми избами. Воздух здесь пах по-другому — не сладкой ватой и глинтвейном, а кислым дымом из печных труб, свежим навозом от лошади, что стояла, запряженная в сани у почты, и резкой озорной речной воды, не скованной до конца льдом.

Она вдыхала эту сложную, настоящую жизнь, стараясь запастись ею, как кислородом для подводного плавания в искусственном море Вотчины. Из распахнутых дверей хлебной лавки доносился густой, хмельной дух свежеиспеченного каравая. Где-то за забором старуха, сгоняя с крыши тяжелую шапку снега, ворчала на воркующего голубя.

В этих звуках, в этих запахах была своя, неумышленная магия — магия бытия, и Варвара цеплялась за нее, как за якорь. На углу Первомайской, впритык к старой часовне, ютился маленький магазинчик «У Степаныча». Стекло его витрины было мутным от морозных узоров, а деревянная дверь, от времени покосившаяся, звенела колокольчиком, с которым было связано две дюжины местных примет.

Внутри пахло не просто едой, а целой историей: воском от натертых до блеска половиц, сушеным веником у порога, сладковатым духом дешевого чая и главное — теплым, сдобным дыханием печки, у которой на рассохшейся лавке грелись двое стариков, неспешно беседуя о вчерашнем снегопаде.

За прилавком, как всегда, стояла Мария Ивановна, женщина с лицом, испещренным морщинами-лучиками. Увидев Варвару, она без слов наклонилась и достала из-за стойки заветный сверток.

— Варюша, родимая, оправилась? — спросила Мария Ивановна, смотря на нее с материнской, ничем не прикрытой тревогой. — Под глазами синяки. Опять не спала? Шептуны ночные достают?

«Шептуны» — так тетя Маша называла все необъяснимые тревоги и дурные сны. Она была одной из немногих, кто знал бабку Арину не как городскую сумасшедшую, а как настоящую ведунью.

— Да ничего, тетя Маша, — улыбнулась Варвара своей гостевой, отрепетированной улыбкой. — Просто сезон, завал на работе. Устаю.

— Ты береги себя, девочка, — покачала головой старушка, заворачивая хлеб в бумагу. — Одной то сложно. Может, с Таисией помиритесь? Она ведь понимает меня, пусть и не близко...

— Не стоит, — тихо, но твердо прервала ее Варвара. — Не о чем нам говорить.

Мария Ивановна вздохнула, но не стала настаивать.

— Ладно, ладно. Вот, возьми еще баранок, с утра не позавтракала толком, наверняка.
Пока Варвара расплачивалась, в магазин вошел дед Никанор, местный старожил, с палкой-суковаткой и недобрым взглядом.

— Опять пораньше собралась, колдунья? — процедил он, косясь на нее. — Чтобы на народ глазеть своими погаными глазами?

— Здравствуйте, Никанор Потапыч, — спокойно ответила Варвара, не поднимая на него глаз.

Она привыкла. Страх всегда рождает агрессию.