Наследие холодного огня

Глава 4 Испытание на прочность

Утро в Заречной слободе было серым и безрадостным, точно таким, каким Варвара чувствовала себя изнутри. Тело ломило, будто она и впрямь таскала ночью камни, а не просто провалилась в беспокойный сон, полный обрывков кошмаров: стальной взгляд, давящий как гиря, оглушительный треск падающего дерева, алое, как свежая рана, пятно на снегу. Отвар зверобоя и мяты приглушил дрожь в руках, но не смог извлечь занозу тревоги, засевшую где-то под сердцем.

Смена начиналась позже, и этот короткий отсроченный приговор она решила провести в своем убежище — маленькой библиотеке при Доме культуры. Здесь царил особый мир, пахнущий пылью времен и засохшими чернилами, а тишина была не пугающей, а умиротворяющей.

Ефим Лукич, хранитель этого царства, с седой бородкой-клинышком и вечно удивленными глазами за толстыми стеклами очков, встретил ее понимающим взглядом. Он был живой летописью Устюга, человеком, который помнил ее бабку не «городской сумасшедшей», а Ариной-знахаркой, и к самой Варваре относился с отеческой, ненавязчивой заботой.

— Варвара, дитя мое, — сказал он, откладывая в сторону ветхую карточку каталога. — Лик твой безрадостен. Словно не спала, а с теневыми воинами билась. Нелегкая ночь выдалась?

Она попыталась сделать губами нечто, похожее на улыбку, но получилась лишь жалкая гримаса.

— Что-то вроде того, Ефим Лукич. Мысли разбегаются, не собрать.

— Времена настали смутные, — вздохнул он, снимая очки и протирая их платком. — Воздух тяжел, будто перед грозой. Чуешь? Ветер дует с переменами, и пахнет он не дождем, а пеплом. Может, чайку? Новый сбор, с иван-чаем и чабрецом. Нервы умиротворяет.

— Спасибо, — кивнула она, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Она прошла в зал, к своему столу у окна.

Она взяла с полки том краеведческих записок, но буквы плясали перед глазами, складываясь в чужие, холодные лица. Она чувствовала себя загнанной ланью, уже слышащей лай гончих и приближающийся топот охотников.

Тем временем у ворот Вотчины Алексей и Яна занимали позиции, как два снайпера перед выстрелом. Алексей, с камерой в руках — его главным оружием, — был холоден и сосредоточен. Он изучил расписание как карту местности и знал, что их цель — Варвара Игнатьева — появится здесь в десять утра.

— Тактика проста, — отчеканил он, не глядя на Яну. — Я таран. Ломаю защиту логикой и давлением. Ты скальпель. Подмечаешь микровыражения, ищешь слабые места. Вопросы о фольклоре, о личном. Нам нужно вывести ее из равновесия, заставить ошибиться.

— Леша, а если она и впрямь просто скромная девушка, которая искренне любит свою работу? — осторожно вставила Яна, пряча руки в карманы дорогого пуховика.

— В скромных не видят вещих снов, — отрезал он, и в его глазах вспыхнул знакомый ей огонек болезненной одержимости. — Она центр паутины, и мы сейчас в нее ткнем.

Варвара появилась у ворот точно по расписанию. Сегодня ее бледность была еще заметнее, а взгляд — глубже и отрешеннее, будто она смотрела сквозь людей и стены. Увидев их, она замерла на долю секунды. Не со страхом, а с горьким, усталым узнаванием. «Отрицающий». Маска гида наделась мгновенно, но они оба успели заметить эту короткую вспышку подлинного ужаса.

— Добро пожаловать в Вотчину, — прозвучал ее натянуто-мелодичный голос. — Сегодня мы с вами пройдем по самым сокровенным тропам зимнего волшебства.

Экскурсия текла по накатанной колее, пока группа не остановилась у сияющего ледяного лабиринта. Алексей сделал свой ход.

— Скажите, Варвара, — его голос прозвучал громко и вежливо-ядовито, — вы так проникновенно рассказываете о сказках. А сами-то верите? Вот прямо, всем сердцем, что Дед Мороз существует?

Она обернулась. Взгляд ее был спокоен, но Яна, не отрываясь, заметила, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавших планшет.

— Я верю в силу, которая сплачивает семьи, заставляет сердца биться чаще от предвкушения чуда, — ее ответ был отточенным щитом. — А это ли не самое настоящее волшебство?

— Блестяще уклонение, — улыбнулся Алексей, и в его улыбке не было ни капли тепла. — Но я слышал о других силах. Более... приземленных. О тех, кто умеет говорить с ветром, читать по травам. Говорят, в вашем роду такие были. Остались ли последователи?

Воздух сгустился. Даже дети притихли, чувствуя незримый поединок.

— Знания предков — это наследие, а не магия, — голос Варвары стал тише, но тверже. — Это уважение к земле, на которой живешь.

Кирилл видел, как Варвара замерла у входа в лабиринт, и что-то в ее осанке, в этой смеси усталой грации и скрытого напряжения, заставило его сделать шаг навстречу. Он не планировал вмешиваться, просто хотел оказаться рядом, поймать ее взгляд, может быть, обменяться парой ничего не значащих слов, которые для него в последние дни значили все.

Он приближался, когда голос Варвары стал холоднее, как ледяная игла, прорезав воздух:

«Уважение», — мысленно повторил Кирилл. Именно этого слова ему всегда не хватало, когда он пытался объяснить отцу, почему не пойдет руководить лесопилкой. Он смотрел на Варвару, на ее тонкие, уверенные пальцы, обхватившие кружку, и ловил себя на мысли, что хочет рассказать ей все. О том, как мама, еще до болезни, водила его по самым тайным тропинкам. "Смотри, Кириллушка, — говорила она, останавливаясь у старой, покосившейся ели. — Дерево шепчет. Не ушами слушай, а сердцем. Оно расскажет, где белка деток выводит, где ключ бьет чистый, а где... где земля болит". Он тогда смеялся, принимая это за игру. Теперь же, глядя на Варвару, он понимал — это была не игра. Это было знание. То самое, что отец в ярости выжег в их семье, словно пожаром.

Его тянуло к этой девушке с силой, которую он не мог объяснить логически. Но за каждым взглядом, полным тепла, тут же возникала тень отца. Не того, каким он стал — жесткого промышленника, а того, каким он был до: смеявшегося, качавшего его на плечах, того, кто вместе с мамой учил его разводить костер так, чтобы не навредить лесной подстилке. Я не предаю тебя, папа, — мысленно говорил он тому призраку.