Наследие холодного огня

Глава 17 Игры разума

Тишина той ночи после откровений Ефима Лукича была оглушительной. Слова о Дремучем Гневе, о Яг Морге, о неизбежной жертве гудели в ушах Варвары, как набат, выжигая сон. Воздух в горнице стал густым и удушающим, давя на грудь свинцовой плитой. Варя встала, и босые ноги ощутили ледяную шершавость половиц. Нужно было глотнуть воздуха, очнуться, сбежать от тяжелых мыслей, вцепившихся в сознание когтями.

Девушка вышла на крыльцо, и мороз обжег легкие, как струя чистого спирта. И тут же увидела это, на окраине Заречной слободы, у подножия древнего кедра-исполина, слабо мерцал золотистый свет. Он был не похож ни на что земное — пульсирующий, живой, словно само сердце ночи выставило наружу свой золоченый желудочек.

Любопытство и какое-то глубинное, магнетическое чувство потянули ее вперед, как веревка. Она шла бесшумно, утопая в снегу по колено, и каждый шаг отдавался в тишине громче выстрела. По мере приближения силуэт у дерева становился четче. Это был Ефим Лукич, он сидел, прислонившись спиной к грубой коре, его глаза были закрыты, а лицо, обычно — маска учености и спокойствия, — выражало тихую, вселенскую грусть. И это золотистое, теплое свечение исходило от него самого, от его согбенной, старческой фигуры.

*Великий Устюг, конец 1960-х*

Молодой Ефим, тогда просто Ефимка, с томиком Блока в руках и бушующей вселенной в груди, сидел на подоконнике библиотеки и смотрел, как дождь отбивает чечетку по жестяной крыше. Но мысли его были далеко — в Заречной слободе, в старом доме с затейливыми наличниками, где жила она.

Арина Волошина. Не колдунья, не ведунья — просто девушка. Девушка с глазами цвета грозового неба и руками, знавшими тайный язык каждой травинки. Они росли рядом, но всегда были по разные стороны незримой, но прочнейшей стены. Он — сын учительницы, книжный червь, грезивший пыльными архивами и диссертацией. Она — последняя в роду, «ведунья», к которой шли шепотом, с опаской, когда официальная медицина бессильно разводила руками.

Ефим помнил, как в шестнадцать лет, сгорая от стыда и восторга, подарил ей на Первомай букетик подснежников, собранных на залитой солнцем опушке. Арина взяла цветы, улыбнулась своей сдержанной, грустной улыбкой и сказала:

—Спасибо, Ефимушка. Только они не для меня. Они для тех, кто не слышит, как земля стонет под ножами». И протянула ему взамен аккуратный пучок сушеного зверобоя. «От дурных мыслей. Чувствую, в большом городе они тебя одолевать будут.

Он был влюблен. Безнадежно и тихо, как и подобает книжному юноше. И пытался говорить с ней о Блоке, о будущем, о том, что уезжает покорять Ленинград. Арина слушала, кивала, а потом вдруг говорила:

—Слышишь? Дятел стучит не в ту сторону. К непогоде». Она жила в другом, параллельном мире, и ее сердце, казалось, было навечно отдано этому миру — суровому, молчаливому, полному тайн, в которые ему, Ефиму, не было места.

Однажды, перед самым отъездом, он набрался духу и встретил ее у старого клена на окраине слободы.
— Арина, — сказал он, запинаясь и краснея. — Я… я мог бы остаться. Или ты могла бы поехать со мной. В городе тоже есть место для… для твоего дара. В ботанических садах, в лабораториях…

Она посмотрела на него с такой бездонной, взрослой грустью, что у него похолодело внутри.

— Мое место здесь, Ефим. Мой долг — здесь. А твое место — там, среди книг. Ты будешь хранить другие знания, книжные. А я эти. — Она провела ладонью по шершавой коре клена, и дерево, казалось, вздохнуло в ответ. Кто-то должен помнить настоящую историю этих мест. Не ту, что в учебниках. А ту, что в земле. В камнях. В шепоте реки.

Ефим уехал. Учился. Сталкивался с насмешками над деревенскими суевериями. И каждый раз мысленно вставал на ее защиту. Он писал ей длинные, витиеватые письма, полные цитат и философских размышлений. Девушка отвечала коротко и сухо, но всегда вкладывала в конверт засушенный листок, цветок или кусочек коры — мол, я жива, и мой мир тоже.

А потом пришло письмо от матери. Короткое и убийственное:

— Арина выходит замуж. За того Иванова, лесника. Говорят, он ее к рукам прибрал, а она не противится. Видно, решила, что одной тяжело.

Что-то в нем оборвалось навсегда. Он не приехал на свадьбу, а с головой ушел в учебу, в архивы, в пыльные фолианты. И стал самым молодым и перспективным специалистом по северному фольклору. Но его манила не слава, а отчаянная, почти исступленная попытка доказать… кому? Себе? Миру? Что знания Арины — не мракобесие, а сложная, не познанная еще академическая дисциплина.

Ефим вернулся в Устюг через несколько лет, уже известным в узких кругах ученым. Его с распростертыми объятиями взяли в центральную библиотеку. Арина к тому времени уже была матерью двоих детей и самой уважаемой и самой опасаемой ведуньей в округе. Ее муж, Владимир, из скромного лесника превратился в жесткого и прагматичного главу лесничества.

Они встречались редко. Обменивались формальными, вежливыми поклонами. Но однажды, глубокой осенью, когда библиотека была пуста, она пришла к нему.

— Ефим Лукич, — сказала она, и в ее голосе он услышал отзвук той самой девушки с глазами-грозой. — Мне нужна твоя помощь.

Девушка попросила его найти в старых летописях и монастырских записях любые упоминания о Черном колодце и Камне Праматери. Она говорила, что чувствует пробуждение чего-то древнего и страшного, и ей нужно понять, с чем она имеет дело.

Это были самые счастливые и самые мучительные недели его жизни. Они сидели вдвоем в подвале библиотеки, в кольце из пыльных фолиантов. Он читал ей вслух выцветшие тексты, а она сверяла их со знаниями, переданными от бабки. В те дни стена между их мирами рухнула. Они были просто двумя хранителями, пытающимися спасти общий дом.

Именно тогда, сидя рядом с ней в тусклом свете керосиновой лампы, он понял, что любит ее еще сильнее. Но это была уже не юношеская страсть, а нечто большее — преданность. И дал себе слово, что будет ее тылом. Ее архивом. Ее молчаливым союзником. Он будет хранить знания для нее.