Наследие холодного огня

Глава 18 Поездка в прошлое

Тишина в бабкиной избушке была густой и тягучей, как смола. Она висла в воздухе, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Варвары и треском оседающих в печке угольков. Она сидела на полу, обхватив колени, и смотрела в пепел очага, словно в нем можно было разглядеть искаженное лицо лже-Григория. Его слова, сладкий яд «легкого пути», выжгли в ней душу дотла. Оставалось лишь горькое, холодное знание: легких путей не бывает. Есть только долг и цена.

Кирилл молча сидел рядом, его плечо было теплой, живой опорой. Алексей, отвернувшись к заиндевевшему окошку, смотрел в черноту леса, его профиль был резок и суров. Яна, перебирая камеру, первая нарушила молчание, ее голос прозвучал как выстрел в этой гнетущей тишине.

— Сидеть и ждать следующей атаки стратегия проигравшего, — сказала она, глядя прямо на Варвару.

— Он бьет по тебе через прошлое, через самые больные места. Подменяет правду. Значит, и нам нужно идти в прошлое. Не в метафорическое, а в самое что ни на есть настоящее. Ефим Лукич упоминал заброшенную деревню, откуда был родом твой род. Старое Житково, мы должны поехать туда.

Варвара медленно подняла голову. Глаза ее были огромными и пустыми в бледном лице.

— Зачем? Там одни развалины. Бабка никогда туда не возвращалась. Сказала, что место это стало... безжизненным. Вымерло, как и его люди.

— Развалины иногда говорят громче, чем целые дома, — возразил Алексей, поворачиваясь к ним. Его взгляд был сосредоточенным, аналитическим. — Мы ищем правду о том, что случилось с Любовью Петровой. Официальные документы это одно. А личные записи, вещи, стены, впитавшие эмоции... это другое. Возможно, твоя бабка что-то там оставила. То, что не рискнула хранить в городе.

— Место, которое человек сознательно избегает, часто хранит его самые главные тайны и самые тяжелые раны, — мягко добавила Яна. — Это как незаживший шрам. Нам нужно его увидеть.

Решение было принято. Не было энтузиазма, лишь мрачная, неизбежная необходимость. На следующее утро они вчетвером, на уазике-буханке, который Кирилл одолжил у друга из заповедника, ехали по ухабистой, почти непроходимой лесной дороге. Снег был по пояс, и несколько раз им приходилось вылезать и сообща расчищать путь, их дыхание превращалось в облака пара, а лица горели от мороза и усилия.

Деревня Старое Житково оказалась не просто заброшенной. Она была мертвой. Полтора десятка почерневших, разваливающихся на глазах срубов стояли в глубоких сугробах, как гниющие зубы в белой десне. Провалившиеся крыши зияли дырами, сквозь которые зловеще торчали скелеты стропил. Береза, проросшая сквозь середину одного из домов, казалась гигантским, живым гвоздем, вбитым в сердце былой жизни. Воздух здесь был неподвижным, густым и беззвучным. Даже ветер, шумящий в вершинах сосен вокруг, не решался зайти сюда.

— С чего начнем? — спросил Кирилл, озираясь с мрачным видом. — Их тут с полтора десятка. Все похожи друг на друга.

— С самого большого, — тихо, но твердо сказала Варвара. Ее голос дрожал, но какая-то глубинная, родовая память уже вела ее. — Дом старосты. А потом... дом, где родилась и выросла бабка. Он на отшибе, у самой кромки леса.

Они двинулись к самому крупному, даже в руинах сохранившему следы былого величия, дому. Войдя внутрь, они обнаружили лишь хаос: груды мусора, занесенные снегом углы, птичий помет и всепроникающий запах тлена. Но в дальнем углу, под обвалившимся пластом глины и соломы, Яна с азартом археолога откопала жестяную коробку из-под леденцов. Внутри лежали пожелтевшие фотографии с суровыми лицами и несколько орденов времен войны.

— Ничего, — разочарованно вздохнула она, сдувая пыль с фотографии. — Ничего, что связано с нашим делом.

— Идем дальше, — повела их Варвара, уже не сомневаясь.

Дом Волошиных был меньше и стоял особняком, на самом краю деревни, будто стесняясь соседей. Казалось, древний, молчаливый лес вот-вот сделает последнее усилие и навсегда поглотит эти последние останки. Дверь давно сгнила и валялась рядом, как кость неизвестного животного.

Переступив порог, они попали в иное пространство. Воздух здесь был не просто спертым, а густым, законсервированным, будто время внутри остановилось много лет назад. Пыль лежала ровным, нетронутым слоем, и в лучах их фонарей танцевали мириады пылинок.

Варвара замерла посреди горницы, закрыв глаза. Она дышала медленно и глубоко, ее пальцы непроизвольно сжались.

— Здесь... много воспоминаний, — прошептала она. — Они вросли в стены. В сам воздух.

Она подошла к грубому деревянному столу и провела ладонью по шершавой поверхности. И тогда они все, даже скептик Алексей, почувствовали это — легкое головокружение, сдвиг в восприятии. Перед их внутренним взором, словно сквозь туманную дымку, проплыли образы:

Девочка Арина, лет восьми, с громким смехом катает по полу деревянное яблоко. Солнечный зайчик пляшет на ее темных волосах.
Юная Арина, с серьезным, сосредоточенным лицом, перебирает на столе пучки трав. Рядом с ней — строгая женщина с усталыми, но добрыми глазами, так похожими на глаза Варвары. Она показывает дочери, как правильно завязывать узелки на обережной нити.
Арина и молодой Ефим. Он, застенчивый, с томиком стихов в руках, протягивает ей книгу. Она смеется, легкий румянец играет на ее щеках, и в ответ сует ему в руку корешок солодки. Между ними пробегает та самая, невысказанная искра.

Эти видения не были галлюцинациями. Это было эхо сильной, живой магии, навсегда вплетенное в саму древесину дома, в его энергетический отпечаток.

— Она была счастлива здесь, — выдохнула Варвара, открывая глаза. — Пока не пришла беда. Пока жизнь не увела ее отсюда.

Комната была почти пуста. Поваленный стол, сломанная лавка, на полках — осколки глиняной посуды. Но взгляд Варвары неотрывно был прикован к печи-голландке, сложенной из крупных, почерневших от копоти камней. Она подошла к ней, завороженная.

— Бабка говорила: