Наследие холодного огня

Глава 21 Линия огня

Рев бульдозеров ворвался в хрустальную утреннюю тишину Заречной слободы не как звук, а как акт насилия. Глухой, металлический грохот, идущий из-под земли, сотрясал стёкла в окнах, заставляя вздрагивать иконы в углах и сердца людей. Для Кирилла, стоявшего у окна своей городской квартиры, этот рёв был похож на предсмертный хрип того мира, в который он ещё верил.

В его руках бессильно сжималась рамка со старым фото. Он, лет десяти, с сияющими глазами, и отец — Владимир Петрович, ещё не седой, с мягкими морщинками у глаз и улыбкой, которая тогда была настоящей. Они стояли на фоне бескрайнего соснового бора, залитого солнцем, у той самой старой ели, что сейчас…

Кирилл швырнул рамку на диван, и стекло с сухим хрустом превратилось в паутину трещин, разделяя их улыбки. Он схватил телефон. Пальцы не слушались, промахиваясь по кнопкам.

— Алло?! Администрация заповедника! Что происходит? У нас же мораторий! — его голос, обычно такой уверенный, сорвался на крик, выдавая юношескую беспомощность.

— Кирилл Владимирович… — голос секретаря на том конце был испуганным и виноватым. — Распоряжение сверху. Из министерства. Срочное освоение средств по целевому проекту. Ваш отец… он главный подрядчик. Мы бессильны.

Не слушая оправданий, Кирилл перезвонил Светлане. Гудки казались вечностью.

— Света, ты видишь, что творится?! — выпалил он, едва она сняла трубку.

— Вижу, — её голос был тонким и надтреснутым, будто она только что плакала или сдерживала истерику. — Он не слушает никого. Говорит… говорит о санитарной чистке, о выжигании скверны. Леша был прав, Кирилл, это не он. Это что-то другое, чужое.

Кирилл больше не мог оставаться в ловушке четырёх стен. Он накинул первую попавшуюся куртку и выбежал на улицу, навстречу ледяному ветру, несущему в себе металлический привкус смерти. По дороге к Заречной слободе его обгоняли грузовики с угрюмыми, невыспавшимися рабочими. Их лица были каменными масками, но в глазах, избегающих встречи с ним, читалась немой укор и неприязнь к происходящему.

Он подбежал к дому Варвары как раз в тот момент, когда первый бульдозер, с оглушительным скрежетом, впился своими стальными зубами не в дерево, а в старый, покосившийся забор, отмечавший границу заповедных земель. Этот хруст ломаемого дерева был для Кирилла болезненнее, чем если бы пила вонзилась в его собственную плоть. Мужчина распахнул калитку и ворвался в дом, сердце бешено колотясь в надежде, в последней надежде.

— Варя! Ты должна это видеть! Мы должны что-то делать! — Его голос затерялся в гулкой, зловещей тишине, которая была страшнее любого шума.

Дом был пуст. Печь остыла, и от неё веяло могильным холодом. Воздух был неподвижным и тяжёлым, словно выдохнутым призраком. На кухонном столе, прижатый гладким речным камнем, который она использовала для оберегов, лежал клочок грубой бумаги. Кирилл подошёл, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Он поднял записку. Всего несколько строк, написанных торопливым, срывающимся почерком, будто писала на колене, дрожащей рукой.

Прости за все и спасибо, за тепло что ты мне подарил. За то, что был всегда рядом. Я выбрала свой путь, не ищи меня, а защищай лес. Он твой теперь».

Холодный ужас, куда более пронзительный, чем январский мороз, сковал его тело и душу. Она ушла. Одна, туда, в самую глушь, навстречу тому кошмару, о котором предупреждал Ефим Лукич. Она пожертвовала собой, решив, что он здесь нужнее. Оставив его одного, растерянного, разрывающегося между долгом и любовью, с чувством горькой вины.

В кармане завибрировал телефон, заставив его вздрогнуть. Алексей.

— Кирилл, чёрт возьми, где ты?! Мы уже на выезде, но Яна перехватила их переговоры! Они уже на границе заповедника! Ты должен их задержать, пока мы не подоспели! Любой ценой!

— Она ушла… — прошептал Кирилл, его голос был чужим и пустым, эхом отдающимся в пустом доме.

— Варвара ушла в лес одна. Я… я нашел записку.

В трубке на секунду воцарилась тишина, затем голос Алексея прозвучал с новой, стальной решимостью, в глубине души:

— Тогда слушай и запоминай. Не стой столбом! Держи их, пока мы не подоспеем! Собери всех, кого сможешь! Ефима Лукича, соседей, того болтливого таксиста! Звони Светлане, пусть действует через юристов, бьёт во все колокола! Это война, Кирилл, понял? Не за участок леса, а за душу этого места! И мы её не проиграем!

Эти слова встряхнули его, как удар током. Война, за душу, Кирилл не мог остановить сталь, но мог попытаться остановить людей. Он не мог идти за ней, не обеспечив тыл. Сжав записку в кулаке, он выбежал из дома и помчался к месту вырубки, навстречу адскому грохоту.

Картина, открывшаяся ему, была вырвана из самых мрачных его кошмаров. Два жёлтых бульдозера, похожие на слепых, яростных титанов, уже проложили в девственном, искрящемся на утреннем солнце снегу уродливые, чёрные колеи, обнажив мёрзлую, изнасилованную землю. Рядом кучкой стояли рабочие в оранжевых жилетках. Среди них Кирилл узнал Семена, бывалого охотника, который учил его в детстве читать следы, и Игната, молчаливого рыбака, с которым они как-то вместе спасали запутавшегося в сетях лебедя. Они переминались с ноги на ногу, не решаясь поднять топоры на живые деревья, под сенью которых их отцы и деды жили веками.

— Стойте! — закричал Кирилл, перекрывая рёв моторов. Он встал между гусеницей ближайшей машины и старой елью-исполином, в могучих, заснеженных ветвях которой виднелось огромное, аккуратное гнездо, свитое много лет назад. — Остановитесь! Это заповедник Северная тайга! Лебединое озеро! Вы что, слепы?! Здесь гнездятся орланы-белохвосты, они занесены в Красную книгу! Вы детей их на снег выбросите!

Из кабины высунулось знакомое, обветренное лицо прораба, дяди Васи. Он смотрел на Кирилла не со злостью, а с мукой.

— Кирилл Владимирович, не лезь под колёса, — прокричал он, его голос сипел от напряжения. — Приказ есть приказ. Документы подписаны, печати, всё как надо. Отойди, ради Бога, не заставляй!