Наследие холодного огня

Глава 23 Пустота

Но та ночь началась с ярости.

Когда Кирилл, отбросив все, помчался в лес за Варварой, Владимир Петрович не сдался. Его сын, его плоть и кровь, предпочёл ему какую-то юродивую, насланную ведьму! Жгучая ненависть, давно копившаяся в нём, перелилась через край. Проклиная всё на свете, он, шатаясь, побрёл к своему старому охотничьему дому на окраине Слободы — заброшенной, но полной ружьями, припасами и памятью о днях, когда он учил маленького Кирюшу держать ружьё.

«Избавлюсь от неё навсегда и верну ему рассудок», — твердил он сам себе, как мантру, заряжая оба ствола своего старого «ИЖ». Следы вели в чащу, куда не проехать на машине.

Но у него был снегоход. Древний, но надежный.

Яна и Алексей, заподозрившие неладное, когда Кирилл в исступлении выбежал из дома, как раз подходили к дому Волошиных. Они и увидели, как могучая, но неуклюжая фигура Владимира Петровича грузно уселась в седло снегохода. Ружье, брошенное в ноги, блеснуло при свете фонаря холодной сталью.

— Боже, он вооружён! — вскрикнула Яна, хватая Алексея за рукав. — Он за ними!

Не сговариваясь, они кинулись к Уазику Володи. Завести машину, выехать на просёлок и устремиться за мерцающим огоньком хвостового фонаря снегохода — на всё ушли секунды. Они мчались по его укатанному следу, сердцебиение опережало стук мотора, предчувствие беды сжимало горло.

А потом огонёк впереди пропал. Снегоход Владимира Петровича, не доезжая до роковой поляны, заглох. Резко и бесповоротно, будто невидимая рука перекрыла ему кислород. Старик в ярости дёргал стартер, рычал и бил по рулю, но металл молчал. Проклиная всё на свете, он схватил ружьё и побрёл по снегу пешком, ориентируясь на смутные огни и голоса впереди.

Именно поэтому Яна и Алексей подоспели так вовремя. Их фары выхватили из тьмы леденящую душу картину: Варвара, прижавшая к себе Кирилла, и его отец, застывший в нескольких шагах с безумным взглядом и ружьём, стволы которого смотрели в землю. Мужчина не стрелял. Он смотрел на сына, на его кровь и мир в его глазах рухнул окончательно.

— Я.… не хотел... — это было всё, что он смог выдохнуть, прежде чем ноги подкосились, и он рухнул в снег, роняя ружьё.

Но для Варвары его слова уже не имели значения. Её мир сузился до ладони, которую она прижимала к ране Кирилла, и до его взгляда, постепенно угасавшего.

Они везли его тело домой, в Заречную слободу, на санях, сколоченных наспех и прицепленных к уазику Володи. Алексей сидел сзади, на ящиках с инструментами, поддерживая Варвару, которая, казалось, вросла в свое место, не отпуская окоченевшую руку Кирилла. Она не плакала. Её молчание было страшнее любых рыданий — густым, стеклянным, непроницаемым. Варя смотрела на его лицо, на котором застыло не выражение боли, а скорее тихое, безмолвное удивление, и пальцами, не чувствующими холода, гладила его волосы, счищая запекшиеся капли крови и тёмно-зелёные хвоинки.

— Держись, Варя, — тихо, хрипло сказал Алексей, его собственное лицо было серым от усталости и непрожитого горя. Но она не слышала. Она была в стеклянном коконе.

Яна ехала впереди, на переднем сиденье, сжимая в окоченевших пальцах его зелёную, пропитанную запахом дыма и хвои куртку. Светлана, бледная как полотно, с глазами, в которых погас последний огонёк, следовала за ними на своём тёмном внедорожнике.

Великий Устюг встретил их оглушительной, предательской тишиной. На улице Заречной слободы, несмотря на метель, уже стояли люди. Они молча расступались, образуя живой, скорбный коридор. В их глазах читался не просто ужас, а нечто древнее и первобытное — суеверный страх перед проклятием, которое, казалось, нависло над этим домом.

Дверь дома Волошиных с тихим, но окончательным щелчком захлопнулась. Варвара, наконец, разжала онемевшие пальцы и позволила Алексею и Володе унести Кирилла в горницу. Она осталась стоять в сенях, глядя на свои руки, испачканные в его высохшей, тёмной крови.

— Варя... — тихо, осторожно позвала Яна, касаясь её плеча.

Варвара вздрогнула всем телом и отшатнулась, как от удара током.

— Не трогай меня, — её голос прозвучал хрипло и чуждо, будто ржавая железа скрипит на ветру. — Никто не трогайте меня. Просто... оставьте. Всех.

Она медленно, как лунатик, прошла в горницу, где на широком дубовом столе, покрытом старой, выцветшей домотканой скатертью бабки Арины, уже лежал Кирилл. При трепетном свете восковых свечей он был похож на спящего принца из суровой северной сказки.

Варвара опустилась на колени у стола, положила голову ему на неподвижную, холодную грудь и замерла. Она слушала тишину. Ту самую, что была её спутницей и проклятием всю жизнь. Теперь она стала абсолютной.

Часы с кукушкой, молчавшие со смерти бабки, вдруг хрипло пробили полночь. В доме, кроме неё, никого не было. Она подняла голову и кончиками пальцев, с нежностью, от которой сама себе удивилась, коснулась его губ.

— Почему? — прошептала она, и это был первый звук, сорвавшийся с ее губ с той минуты на поляне.

— Ты обещал вернуться. Ты сказал держись ... Как мне теперь держаться, Кирюша? В чем смысл?

Ответом была лишь тишина.

Хоронили Кирилла на третий день. Народу пришло много. Весь город, казалось, пришел на кладбище.

Варвара стояла у могилы, закутанная в черный платок. Она была недвижима и бледна, как мраморное надгробие. Когда гроб начали опускать в землю, Светлана сделала шаг вперед.

— Мой брат... — она сглотнула ком в горле, — мой брат верил, что у этого мира есть душа. Он отдал свою жизнь, чтобы голос леса не умолк. И я.… я клянусь, что его дело не умрет вместе с ним. Никогда.

Варвара не слышала этих слов. Она слышала только глухой, окончательный стук земли о крышку гроба. Стук. Стук. Стук.

Ей казалось, что это закапывают часть ее самой. Ее ноги подкосились, и только крепкая рука Алексея удержала ее от падения.

Когда все начали расходиться, к ней подошел Ефим Лукич. Он выглядел еще более древним, будто горе вобрало в себя последние капли его жизненных сил.