Наследие холодного огня

Глава 28 Искупление

Психиатрическая клиника, куда поместили Владимира Петровича после суда, находилась в тридцати километрах от Устюга, в старом, мрачноватом здании из красного кирпича, окруженном высоким, увенчанным колючей проволокой забором. Воздух здесь был стерильным и тяжелым, пахло хлоркой, дешевым лекарственным сиропом и тихим, выцветшим отчаянием.

Светлана приезжала к отцу раз в месяц. Эти визиты были короткими, ритуальными и неизменно мучительными. Он всегда сидел в одном и том же кресле у окна, неподвижный, молчаливый, его некогда мощные, привыкшие сжимать рычаги техники руки беспомощно лежали на коленях, как чужие. Врачи разводили руками, говоря о глубокой, резистентной депрессии, о кататонических эпизодах, о том, что его разум, не вынеся тяжести содеянного, просто отключился, ушел вглубь, как в штольню, и не желал возвращаться.

Но сегодня Светлана приехала не одна. С ней была Варвара.

Они шли по длинному, выкрашенному в нарочито веселый желтый цвет коридору. Цвет не спасал — давящая, безнадежная атмосфера места впитывала в себя любые попытки жизнерадостности, как болото. Медсестра, провожавшая их, тихо, почти шепотом, сообщила:
— Он сегодня немного более оживлен. Иногда шепчет что-то. Но внятного диалога, как и прежде, не получается. Не ждите чуда.

Она открыла дверь в палату. Владимир Петрович сидел в том же кресле, спиной к ним, глядя в зарешеченное окно на голые, хрупкие ветви старого клена. Он казался постаревшим на двадцать лет — ссутулившимся, сморщенным, кожа серым мешком обтягивала его мощный костяк.

— Папа, — тихо, осторожно позвала его Светлана, словно боясь спугнуть. — Я привезла гостя. Варвара. Помнишь?

Он не обернулся. Не подал ни малейшего вида, что слышит. Казалось, он превратился в часть пейзажа за окном — такую же безжизненную и застывшую.

Варвара сделала шаг вперед. Сердце ее билось гулко и тревожно. Она не знала, зачем согласилась на это. Любопытство? Жажда увидеть поверженного врага? Или, может, то самое, глубинное чувство долга целителя перед даже самым безнадежным и отравленным пациентом, о котором без устали твердила ее бабка?

— Владимир Петрович, — сказала она, и ее голос прозвучал непривычно громко и четко в гробовой тишине палаты.

И тогда он пошевелился. Медленно, очень медленно, с трудом, будто ржавые шестеренки в его суставах с огромным усилием пришли в движение, он повернул голову. Его глаза, когда-то полные стальной, непоколебимой воли, а потом — безумного, фанатичного огня, теперь были пустыми и мутными, как у выброшенной на берег рыбы. Он смотрел на Варвару, не узнавая, скользя взглядом по ее лицу, как по стене.

И вдруг его взгляд сфокусировался. В глубине потухших зрачков что-то дрогнуло, забрезжил слабый, испуганный огонек. Сознание, долгое время спавшее на самом дне, под толщей вины и горя, медленно и мучительно всплывало на поверхность.

— Ты... — его голос был хриплым, ржавым, скрипучим, будто не использовался долгие годы. — Девочка... с ярмарки... Та... с глазами, как у той... старой...

Светлана ахнула, прикрыв рот рукой. Это были первые внятные, осмысленные слова, которые он произнес за все время своего заключения здесь.

Варвара замерла. Она помнила, ту самую ярмарку, много лет назад. Ей было пять лет, он, тогда еще молодой, крепкий, с уверенными движениями и громким голосом, купил у ее бабки Арины банку липового меда. Их взгляды встретились на секунду. Ничего особенного. Мимолетное пересечение. Но он, выходит, запомнил. Запомнил ее, девочку с «глазами, как у той старой».

— Я Варвара, — сказала она мягко, но твердо. — Внучка Арины Волошиной.

Имя, словно ударом раскаленного железа, вонзилось в его сознание, прожигая слои забытья. Его лицо исказилось гримасой невыносимой боли. Он зажмурился, закачался в кресле, его руки вцепились в подлокотники.

— Нет... нет... уйдите... прошу вас... — его голос сорвался на высокий, почти детский испуг. — Не смотрите на меня... Не могу я.… под вашим взглядом...

— Папа, все хорошо, все в порядке, — попыталась вмешаться Светлана, голос ее дрожал, но он ее не слышал. Он видел только Варвару. Олицетворение своего греха.

— Я.… видел его... — прошептал он, смотря куда-то внутрь себя, в свои кошмары. — Он приходил... прошлой зимой... в метель... весь из света... и льда... Стоял у окна... и смотрел на меня... Он не говорил ничего... Ничего! — Владимир Петрович ударил кулаком по подлокотнику, и слабый звук глухо прокатился по палате. — Но в его глазах... не было ненависти. Не было гнева. Была... жалость. Понимаешь? Жалость. А это... это в тысячу раз больнее. Словно я.… я даже не заслужил его гнева. Я был настолько... ничтожен.

Слезы, медленные и тяжелые, как расплавленное олово, покатились по его щекам, застревая в глубоких морщинах. Он плакал беззвучно, но все его могучее, некогда грозное тело содрогалось от беззвучных рыданий.

— Я убил его... — это был уже не шепот, а низкий, животный стон, вырвавшийся из самой глубины души, из-под всех пластов безумия и отчаяния. — Своего мальчика... Своего Кирюшу... Светлого такого... лучшего, что у меня было... Ради чего? — Он уставился на Варвару, и в его взгляде была уже не ненависть, а отчаянная, животная мольба, нужда услышать ответ. — Ради призрака... ради выдуманной обиды... ради этой... тени в моей голове...

Он умолк, переводя дух, и затем его голос стал тише, но оттого еще более пронзительным.

— Скажи мне... пожалуйста... одну только правду. И я поверю. Потому что ты... ты не умеешь лгать, как она. Та, старая... твоя бабка... Она... она виновата в смерти моей Любы? Она навела порчу? Она...

И тут, прежде чем Варвара успела ответить, его взгляд снова ушел внутрь себя, но на этот раз не в пучину кошмаров, а в светлую, выцветшую от времени, но такую ясную даль. Воздух в палате словно на мгновение потеплел, пропах хвоей и речной прохладой.

Он увидел их. Себя — молодого, сильного, с еще мягким взглядом. Любу. Ее смех, такой легкий и звонкий, что казалось, его подхватывали и несли верхушки сосен. Она бежала по лесной тропинке, обернувшись к нему, а солнце пробивалось сквозь листву и золотило ее волосы, делая их похожими на сияющий ореол. А рядом, за ее подол цепляясь, топают двое малышей — Кирюша, кареглазый и упрямый, с серьезным личиком, и Светочка, его копия, с двумя белыми бантами-бабочками.