Наследие Мак Грегоров. Вереск под снегом.

Пролог.

Шотландия, Пертшир, замок Гленн-Шиан, апрель 1965 года Замок Гленн-Шиан вырастал из скалы, как продолжение камня — серый, древний, незыблемый. Его возвели в шестнадцатом веке, когда МакГрегоры ещё резали соседей без оглядки на эдинбургских юристов, и с тех пор каждая башня, каждый зубец, каждое узкое окно-бойница говорили об одном: здесь живут хозяева. Не арендаторы, не гости, не временщики. Хозяева. Клан. Семья. Кровь. За четыреста лет к суровой твердыне пристроили два крыла — восточное и южное, — обнесли парк каменной стеной, разбили сад с розарием и лабиринтом из тисовых кустов, вырыли пруд, запустили лебедей. С восточной террасы открывался вид на озеро Лох-Эрн — длинное, узкое, холодное даже в июле. За озером, насколько хватало глаз, лежала земля клана: вересковые пустоши, пастбища с овцами, поля ячменя, тёмные заплатки хвойных лесов, уходящие к подножию Бен-Леди. Три тысячи четыреста акров. И всё это принадлежало одному человеку. Сэру Аласдеру МакГрегору, седьмому баронету Гленн-Шиана. В замке жили все. Таков был заведённый порядок: клан держится вместе, под одной крышей, под одним глазом. Сэр Аласдер, вдовец семидесяти двух лет, занимал восточное крыло — спальня, кабинет, гардеробная, ванная с итальянским мрамором. Его старший сын Хью с женой Патрисией и двумя сыновьями-подростками, Арчибальдом и Лахланом, расположился в шести комнатах южного крыла — лучших комнатах, с видом на озеро и розовый сад. Младший сын, Малкольм, нервный холостяк тридцати трёх лет, обитал в северном крыле, и его окна выходили на конюшни. Дворецкий Прайс, экономка миссис Данн, кухарка, горничные, лакей, садовник — все жили в замке или при замке, образуя сложный, отлаженный механизм, вращавшийся вокруг одного центра. А в западном крыле, в четырёх комнатах, которые когда-то были пристройкой для гостей, жил ещё один МакГрегор. Племянник баронета. Со своей семьёй. Его звали Аласдер-младший, но в замке это имя старались не произносить. Для сэра Аласдера он был «мальчишка». Для Хью — «кузен-неудачник». Для Малкольма — «этот». Для прислуги — «мистер Аласдер», но тем тоном, каким говорят «мистер» человеку, у которого нет ни пенни за душой. Ему было двадцать шесть. Его родители — младший брат сэра Аласдера и его жена — погибли в автомобильной катастрофе в 1960 году, когда ему был двадцать один год. Он только женился. Только начал дышать. Только поверил, что можно жить отдельно, своим умом, своими руками. Смерть родителей обрушила всё. Сэр Аласдер стал опекуном — не над ним, совершеннолетним, но над наследством, над семейным делом, над самим воздухом, которым дышал племянник. И постепенно, шаг за шагом, Аласдер-младший оказался здесь — в западном крыле, с молодой женой и крошечными дочерьми, без денег, без права голоса, без надежды.Его жена, Кейт, была женщиной без титула и без приданого. Дочь фермера из Аргайла, она познакомилась с Аласдером на сельской ярмарке, когда ей было восемнадцать, а ему — двадцать. Она была миловидна — хрупкая, с пепельными волосами и спокойными серыми глазами, — но для клана МакГрегор это ничего не значило. «Привёл в семью простолюдинку», — сказал тогда сэр Аласдер, и это было первое, что услышала Кейт о своём новом доме. За пять лет брака она родила двух дочерей — Мораг и Эйли, — и за пять лет ни разу не сидела за хозяйским столом. Её место было на кухне, среди прислуги. Или в западном крыле. Или во дворе, где она развешивала бельё с младенцем на руках и слушала, как Патрисия, проходя мимо, роняет сквозь зубы: «эта женщина». Апрельское утро началось с ветра. Он дул с озера, холодный, пронзительный, заставляя лебедей жаться к камышам, а флюгер на башне — скрипеть ржавым железом. В западном крыле проснулись раньше всех. Кейт укачивала годовалую Эйли, которая хныкала с рассвета — резались зубки, — и одновременно приглядывала за Мораг. Трёхлетняя Мораг сидела на полу у камина, завёрнутая в старый плед, и рисовала пальцем на запотевшем стекле какие-то узоры. Уголь в камине был сырой и дымил, но другого не давали. От сырости на стенах проступали тёмные пятна, и Кейт каждый день вытирала их тряпкой, хотя это не помогало. Аласдер-младший стоял у окна и смотрел на озеро. В свои двадцать шесть он выглядел на десять лет старше: осунувшееся лицо, залысины, сутулые плечи. Одет он был в твидовый пиджак, протёртый на локтях до основы, и вельветовые штаны, штопанные дважды. Когда-то, до гибели родителей, он учился в Эдинбургском университете на историка. Мечтал писать книгу о горных кланах. Теперь он чистил камины и носил уголь в господские комнаты. Он пытался. Бог свидетель, он пытался. За пять лет, прошедших с того дня, как дядя взял их под свою крышу, Аласдер стучался в десятки дверей. Школы, колледжи, конторы, лавки, склады, библиотеки — он писал письма, ходил на собеседования, заполнял анкеты, врал о фамилии, умалчивал о родстве. Всё было напрасно. Каждый раз, когда где-то загорался крохотный огонёк надежды, через несколько дней, а то и часов, следовал отказ. Вежливый, сбивчивый, извиняющийся, но всегда окончательный. Иногда ему говорили прямо: «Позвонил ваш дядя». Чаще молчали, прятали глаза и просили уйти. Клан МакГрегор был слишком большим, слишком богатым, слишком влиятельным во всём Пертшире и далеко за его пределами. У сэра Аласдера имелись партнёры в банках, друзья в муниципалитетах, должники на каждом углу. Стоило Аласдеру-младшему высунуть голову — и её немедленно прихлопывали обратно. Не со зла, не из ненависти даже. Просто таков был порядок: младшая ветвь должна знать своё место. Место было здесь, в западном крыле, среди сырых стен и протекающих потолков, с вечно плачущими детьми и вечно пустыми карманами. Сегодня он снова собирался стучать. В последний раз. — Я пойду к нему, — сказал он, не оборачиваясь к жене. Кейт прижала Эйли к плечу и принялась укачивать сильнее, хотя девочка уже затихала. — Аласдер, не надо. После прошлого раза он сказал, что вышвырнет нас, если ты ещё раз заикнёшься о работе. — Он говорит это каждый раз. И каждый раз не вышвыривает, потому что ему выгодно держать нас здесь. Мы — дешёвая сила, Кейт. Бесплатная. Но я должен попробовать. — Он обернулся к жене, и в его серых глазах стояла такая мука, что Кейт отвела взгляд. — У нас двое детей. Мораг скоро четыре. Что я им дам? Чему научу? Какому будущему? — Ты знаешь, что он ответит. — Знаю. Но я должен попробовать.Он надел пиджак, застегнул его на все пуговицы — верхней не хватало, — и вышел в коридор. В западном крыле пахло сыростью и старым деревом. Обои на стенах пошли пузырями, а в углах проступали тёмные пятна плесени. Когда-то здесь действительно жили гости — но это было до войны, до того, как сэр Аласдер решил, что гостям удобнее в южном крыле, а западное пусть служит складом и приютом для бедных родственников. Дорога до кабинета баронета занимала пять минут — если идти через чёрную лестницу. Аласдер всегда ходил через чёрную. Парадная лестница была не для него. Он постучал. — Войдите, — голос дяди прозвучал глухо, как из-за толстой двери. Кабинет сэра Аласдера был огромен. Высокий потолок с лепниной, книжные шкафы до самого верха, камин в человеческий рост, в котором даже в апреле горел огонь. Портрет основателя клана — мрачного типа с палашом — висел над каминной полкой и смотрел на посетителей так, будто прикидывал, кому из них отрубить голову первым. Баронет сидел за массивным дубовым столом, заваленным гроссбухами и счетами. Он поднял глаза на племянника и не сказал ни слова — просто ждал, откинувшись в кресле. — Доброе утро, дядя, — Аласдер остановился у двери, не смея пройти дальше ковра. — Доброе? — баронет хмыкнул. — Что в нём доброго? Ты пришёл просить. Ты всегда приходишь просить. Это по определению не может быть добрым утром. — Я пришёл поговорить о работе, дядя. — О работе. — Сэр Аласдер взял со стола перо и повертел его в пальцах. — Ты хочешь работать. За деньги. Вне замка. — Да. Я слышал, в Криффе есть место в школе — учителем истории. Всего несколько часов в неделю. Это не помешает моим обязанностям здесь. — Учителем истории. — Баронет произнёс это так, будто пробовал на вкус что-то протухшее. — А кто, позволь спросить, будет чистить камины, пока ты будешь просвещать деревенских олухов? Кто будет таскать уголь? Кто будет помогать садовнику? — Я могу делать это по вечерам. Или рано утром. Я справлюсь. — Ты справишься, — эхом отозвался сэр Аласдер. Он отложил перо. Снял очки. Протёр их платком. Водрузил обратно. Вся эта процедура заняла минуту, и всё это время он не сводил глаз с племянника — холодных, оценивающих, как у аукциониста. — А ты подумал о том, что будет, когда в городе узнают, что МакГрегор работает школьным учителем? За нищенскую зарплату? Что скажут люди?— Люди скажут, что я зарабатываю на хлеб для своих детей, — тихо ответил Аласдер. — Люди скажут, что клан МакГрегор не может прокормить собственного племянника, — отрезал баронет. — Люди скажут, что я выгнал тебя на улицу и ты вынужден вкалывать за гроши, как простолюдин. Ты этого хочешь? Чтобы по всему Пертширу судачили, будто я не забочусь о семье? — Вы не заботитесь, — сказал Аласдер. — Вы держите нас в чёрном теле. Мы работаем бесплатно. Жена моет посуду на кухне. Я чищу камины и ношу уголь. У моих детей нет ничего — ни одежды, ни игрушек, ни будущего. Я прошу только разрешения зарабатывать. Сэр Аласдер побагровел. Он стукнул кулаком по столу — не сильно, но достаточно, чтобы чернильница подпрыгнула. — Ты забываешься! — рявкнул он. — Когда твои родители разбились на том проклятом автомобиле, кто взял тебя в дом? Кто дал кров твоей жене, когда она рожала твоих девчонок? Кто платил доктору, кто покупал уголь, кто терпит вас всех под своей крышей уже пять лет?! — Вы дали нам кров, — глухо ответил Аласдер. — И спасибо за это. Но кров — это не жизнь. Жизнь — это возможность дышать. А вы нам дышать не даёте. Вы перекрываете всё. Куда бы я ни пошёл, к кому бы ни обратился — везде отказ. Потому что вы звоните. Потому что у вас везде друзья и должники. Я не могу устроиться даже грузчиком. Даже мусорщиком. Я — МакГрегор, и это звучит как проклятие. Баронет откинулся в кресле. Его лицо вдруг разгладилось, как у человека, который принял решение и доволен им. — Ты сам виноват, — сказал он почти ласково. — Ты женился на девке без роду и племени. Ты привёл её в приличный дом. Ты наплодил детей, которых не можешь прокормить. И теперь ты хочешь, чтобы я помог тебе найти работу? Чтобы я отпустил тебя в город, где ты будешь позорить моё имя? Этого не будет. — Тогда что мне делать? — спросил Аласдер, и голос его дрогнул впервые за весь разговор. — Что мне делать, дядя? У меня дочери. Маленькие. Им нужна еда, одежда, лекарства. Вы даёте объедки и сырой уголь. Я не прошу денег. Я прошу разрешения заработать их сам. — А я не даю его, — отрезал баронет. — Твоё место здесь. Ты будешь работать на благо клана. Бесплатно. Потому что ты должен мне за всё, что имеешь. За каждый кусок хлеба, который ты съел за этим столом. За каждый час, который твои дети прожили под моей крышей. Ты будешь отрабатывать этот долг до конца жизни. А если тебе что-то не нравится — дверь открыта. Уходи. — Вы знаете, что я не могу уйти, — прошептал Аласдер. — У меня нет ни денег, ни документов. — Да, знаю. — Сэр Аласдер улыбнулся, и это было самое страшное, что Аласдер видел за всё утро. — Именно поэтому ты будешь делать то, что я скажу. Дверь кабинета отворилась, и вошёл Хью. Старший сын баронета, румяный, грузный, с бакенбардами и вечно сальными глазами. Он был в костюме для верховой езды и держал в руке хлыст. Увидев кузена, он расплылся в улыбке, которая не сулила ничего хорошего.— О, наш учёный! — воскликнул он, проходя к столу и наливая себе в бокал из отцовского графина. — Опять клянчишь? Работа? Деньги? Или на этот раз сразу университет? — Я не клянчу, — сказал Аласдер, не оборачиваясь. — Ах да, ты же у нас гордый. — Хью отхлебнул виски и причмокнул. — Гордый МакГрегор, который женился на доярке и теперь живёт в чулане с двумя сопливыми девчонками. Знаешь, что сказала Патрисия вчера за ужином? Она сказала: «Почему они всё ещё здесь? Почему мы должны кормить этого неудачника и его выводок?» И знаешь что, кузен? Я не нашёлся что ответить. — Может, потому что ты не умеешь думать? — негромко произнёс Аласдер. Тишина. Хью замер с бокалом у рта. Сэр Аласдер поднял бровь. Аласдер-младший стоял спиной к камину, и в его глазах горел тот самый огонь, который он прятал годами, — тихий, упрямый, отчаянный. — Что ты сказал? — переспросил Хью. — Ты слышал. Хью поставил бокал, подошёл к кузену и встал вплотную. Он был выше, шире, тяжелее. От него пахло , лошадиным потом и дорогим одеколоном. Он смотрел на Аласдера сверху вниз, и на его губах играла та самая улыбка, с которой он когда-то травил собаками бродячих кошек. — Слушай сюда, книжный червь, — произнёс он почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в ином крике. — Ты живёшь здесь из милости. Из милости моего отца, которую он проявляет к тебе по непонятным мне причинам. Если бы решал я, ты бы уже давно спал под мостом со своей драгоценной семейкой. Твоя жена — деревенщина. Твои дочери — полукровки. Ты — пустое место. Ты пытался вырваться отсюда — сколько раз? Пять? Десять? — и каждый раз возвращался с поджатым хвостом. Потому что ты никому не нужен. Потому что везде, куда бы ты ни сунулся, звонят нам. Сюда. В Гленн-Шиан. И мы говорим одно и то же: «Этот человек — никто. Не берите его. Не связывайтесь. Себе дороже». Аласдер стоял не шевелясь. Каждое слово било, как пощёчина, но он не отводил глаз. Хью наклонился к самому его уху и закончил почти ласково: — И если ты ещё раз откроешь рот, чтобы просить, требовать или оскорблять, я лично прослежу, чтобы ты даже дров для камина не получил. Твои девчонки будут расти в холоде и голоде. Твоя жена до седых волос будет мыть нашу посуду. А ты сдохнешь в этом западном крыле, и никто не вспомнит твоего имени. Ты меня понял? Аласдер молчал. Хью отступил на шаг, хлестнул хлыстом по голенищу сапога и ухмыльнулся. — Вот и славно. А теперь иди. Тебе ещё камины чистить. Сэр Аласдер, наблюдавший за этой сценой с выражением брезгливого любопытства, наконец заговорил:— Довольно, Хью. Оставь его. — Он перевёл взгляд на племянника. — А ты иди. И запомни: я не желаю больше слышать ни о какой работе, ни о каком учительстве, ни о каких деньгах. Твоя работа — здесь. Ты будешь помогать по хозяйству. Твоя жена будет помогать на кухне. Когда твои девчонки подрастут, они тоже найдут себе занятие в замке. Это всё, что я могу вам предложить. Всё, что вы заслуживаете. Аласдер-младший стоял посреди кабинета, и в голове у него звучала одна-единственная фраза: «Ты никому не нужен». Она была правдой. Самой страшной, самой унизительной правдой его жизни. За пять лет он обил пороги всех контор в радиусе пятидесяти миль. Он писал письма, заполнял анкеты, являлся на собеседования и смотрел, как лица собеседников меняются, едва они узнавали фамилию. Он брался за любую работу — мыть полы, грузить ящики, переписывать бумаги, — и каждый раз его находили, и каждый раз перед ним захлопывали дверь. Он уже не верил, что в этой стране для него существует что-то, кроме западного крыла, сырых стен и детского плача по ночам. — Я понял, — сказал он. — Что ты понял? — переспросил баронет. — Я понял, что вы не дадите мне работать. Не дадите моим дочерям будущего. Не дадите нам уйти. Мы для вас — рабы. Бесплатные рабы, которые должны благодарить за то, что их не выгнали на улицу. Сэр Аласдер побарабанил пальцами по столу. — Ты всегда был умным мальчиком, — сказал он. — Но твой ум не принёс тебе ни пенни. А моя практичность, — он обвёл рукой кабинет, гроссбухи, портреты предков, — дала тебе крышу над головой. Крыша протекает, говоришь? Почини. Уголь сырой? Наколи дров. Еды мало? Ешь меньше. Дети болеют? Молись. Ты — МакГрегор, а МакГрегоры не жалуются. — МакГрегоры не живут в сырых каморках с младенцами, — сказал Аласдер. — Ты — живёшь. Потому что ты этого заслуживаешь. — Баронет снова взял перо и склонился над бумагами. — Всё, разговор окончен. Иди работай. Аласдер пошёл к двери. Хью, привалившись к книжному шкафу, проводил его ухмылкой. — Кстати, — бросил он вдогонку, — твоя жена вчера просила у миссис Данн молока для младшей. Молоко для хозяйского стола, между прочим. Ты бы объяснил ей, что ваши дети — не господа. Аласдер остановился. Медленно повернулся. — Моя дочь, — произнёс он раздельно, — больна. У неё температура. Ей нужно молоко. — Значит, тебе нужно найти деньги и купить молоко, — развёл руками Хью. — Или ты думал, что мы будем кормить твоих полукровок за свой счёт?Аласдер сделал шаг к кузену. Всего один. Но Хью перестал улыбаться. Он вдруг увидел в глазах племянника то, чего не видел никогда раньше, — не страх, не унижение, не усталость. Ярость. Чистую, холодную, голодную ярость человека, которому больше нечего терять. — Я бы на твоём месте замолчал, — тихо сказал Аласдер. И вышел, закрыв за собой дверь. Он шёл по коридорам замка — мимо портретов, мимо рыцарских доспехов, мимо гостиной, откуда доносился смех Патрисии и Арчибальда, мимо кухни, где Кейт пыталась успокоить плачущую Эйли, а Мораг сидела у её ног и тихонько тянула мать за подол. Он не зашёл на кухню. Не хотел, чтобы жена увидела его лицо. В западном крыле он остановился у окна и долго смотрел на озеро. Апрельский дождь хлестал по воде, и серый замок Гленн-Шиан отражался в ней, как тюремная стена. У него не было денег на молоко. У него не было денег на лекарства. У него не было ничего, кроме фамилии, которая стала проклятием. Через полчаса вернулась Кейт. Она внесла спящую Эйли, уложила её на старую кровать, закутала в плед. Мораг пристроилась рядом и тут же уснула, прижавшись к сестре. Кейт села у камина и посмотрела на мужа. — Ну что? — спросила она без надежды в голосе. — Ничего, — ответил он. — Всё как всегда. Кейт кивнула, как будто ничего другого и не ждала. — Я слышала, как Хью кричал. Через весь коридор. — Он всегда кричит. — Аласдер опустился рядом с женой на колени и взял её руки в свои. — Кейт, послушай меня. Я больше не могу так. Мы не можем так. Девочки растут в сырости и голоде. Ты надрываешься на кухне. Я чищу камины и таскаю уголь. И всё это бесплатно, за объедки, за «спасибо», которого никогда не скажут. Мы для них — никто. Хуже, чем никто. — Что ты предлагаешь? — тихо спросила она. — Пока не знаю. — Он прижался лбом к её ладоням. — Но я найду выход. Я должен. Ради девочек. Ради тебя. Ради нас.