Наследие небесной ночи. Книга 2

Глава 6

Мы стояли на опушке, за спиной — сомкнутые ряды войск Ра́ны. Воздух гудел не только от взмахов крыльев, но и от звенящей тишины перед бурей. Драконы, один за другим, опускались на поляну, поднимая вихри пыли и сухих листьев. Победители. В глазах Укераса плясала привычная ехидство, а рядом с ним...
Сарлес.
Он был бледной тенью того дракона, которого я любила. В его взгляде, где раньше жили нежность и сила теперь бушевала чужая, выжженная ярость. Что с ним сделал Силерим? Не просто ранил — изуродовал изнутри.
Холодная волна ненависти подкатила к горлу. Я ненавидела мага всей душой. Мечтала стереть с его лица ту самую, вечную ухмылку всезнающего палача.
Я мысленно, с отчаянной силой, рванулась к Сарлесу, пытаясь пробиться сквозь нашу связь, но наткнулась на глухую, чёрную стену. Не на пустоту на барьер. Силерим, слезая со спины Укераса, поймал мой взгляд. Его тонкие губы тронула едва заметная усмешка.
Он сделал шаг в нашу сторону, но король Васриэль движением руки остановил строй лучников и сам вышел вперёд, преградив путь.
— Стой!
— Я несказанно рад вас видеть, Ваше Величество, — Силерим изящно, почти театрально склонил голову. — Как поживают ваши... владения?
— Избавь меня от церемоний, что тебе нужно?
— Что нужно? — Маг притворно удивился, разводя руками. — Вернуть своё имущество. Беглянку и, как я вижу, вы её не только приютили, но и... поверили ей.
Он указал на меня тонким, бледным пальцем.
— Ты лжёшь. Тебе нужно моё королевство.
— И не только, — его взгляд, холодный и скользкий, как змея, переметнулся на Сарлеса, а затем вернулся ко мне. — Но и она, Ксэрэль. Уникальный экземпляр, а уникальные вещи должны возвращаться к своему творцу, к тому, кто вложил в них душу.
Я снова посмотрела на Сарлеса и у меня перехватило дыхание. Всего на миг на одно короткое, мучительное сердцебиение в его глазах, полыхавших навязанной ненавистью, мелькнула искра — чистого, животного, узнающего ужаса и тут же погасла, задавленная невидимым прессом. Я опустила взгляд и увидела на его передней лапе там, где раньше была лишь чешуя, — золотое кольцо. Оно тускло поблёскивало, пульсируя в такт сердцебиению.
— Это королевство станет твоей могилой! — прогремел Васриэль и его клинок с резким свистом взметнулся вверх, сверкнув в косых лучах солнца.
Это был сигнал. Сотни тетив вздрогнули, щёлкнув в унисон и в небо взмыла туча стрел с оперёнными наконечниками. Битва началась.
Драконы с оглушительным рёвом взлетели, отвечая шквалом магии, что разорвал воздух. Гигантский чешуйчатый исполин цвета запёкшейся крови изрыгнул ревущий поток огня, который плюнул в строй лучников, выжигая людей и землю дотла. Ярко голубой дракон, цвета льда, взмахнув крыльями, наслал ледяную бурю; воздух застыл, сковывая воинов в моментальные, хрустальные гробницы. Я отступила на шаг, ощущая, как знакомый холодок страха сменяется жаром ярости. Позволила тьме, своей истинной силе вырваться наружу и в следующее мгновение, обернувшись драконом, я взмыла в небо, накрыв всё поле сражения непроглядной, глухой, живой пеленой ночи.
В этой тьме, где только я была повелительницей и зрячей, я нашла ледяного дракона. Он метался слепо, потеряв ориентацию и мои клыки беззвучно впились в уязвимое место под его чешуёй на шее. Хруст, хриплый, обрывающийся выдох и его массивное тело рухнуло вниз, в гущу боя.
Из мрака на меня обрушились чары другого — фиолетового дракона. Это была не атака, а проникновение: искажённая, гипнотическая музыка от которой кровь стыла в жилах, а разум, подчиняясь древнему страху, рвался прочь, оставив тело. Я едва успела опутать его серебристыми нитями собственных иллюзий — видениями падающих в пустоту, сбив смертоносный прицел и, навалившись всей тяжестью, пригвоздила к земле.
И тогда я увидела его. Укераса. Он парил в самом центре хаоса, его золотая чешуя мерцала кровавыми отсветами пожаров и вспышками чужих заклинаний. Наши взгляды встретились сквозь дым и магию. Мы ринулись навстречу друг другу.
Наш бой был яростным и безмолвным, разыгранным высоко над землёй. Он не пытался кусать или рвать плоть, он атаковал напрямую разум, вбрасывая в него призрачные, липкие видения: вот я одна на пустой, залитой лунным светом арене; вот Сарлес, простирающий ко мне объятия, но его глаза пусты; вот сам Силерим, говорящий шёпотом, что всё прощено, что можно вернуться домой, но я научилась за месяцы плена отличать сладкую ложь от горькой правды. Я рвала эти плёнки иллюзий, как паутину, впиваясь в него когтями, пытаясь схватить его за лапы, свалить, обездвижить. В одной из таких схваток, когда моя лапа скользнула по его лапе, мои когти со скрежетом задели не чешую, а холодный, твёрдый выступ на одном из его пальцев.Инстинкт, острее любой мысли, крикнул внутри: «Сними его!»
В следующее мгновение, когда он вновь попытался схватить меня, я не стала уворачиваться. Вместо этого я вцепилась ему в запястье и все когти моей второй лапы обрушились на палец с кольцом. Я рванула что есть сил, целясь не в плоть, а в металл оправы.
Раздался сухой, высокий щелчок и тонкое кольцо, вместе с клочьями сорванной чешуи, соскочило с пальца и сверкнув, упало вниз в гущу битвы.
И мир перевернулся.
Укерас не просто замер, его отбросило в сторону, будто невидимой силой, сбив с траектории полёта. Он затрепетал всем телом, издавая гортанные, хриплые звуки, больше похожие на стон, чем на рык. Его могучие крылья беспомощно затрепыхались, он потерял высоту, едва успев грузно приземлиться на окраине поляны. Он тряс головой, словно пытаясь стряхнуть с себя невидимую, давящую сеть.
— Нет... — его голос был чужим, разбитым шёпотом, полным неподдельного, всепоглощающего ужаса. — Нет... Я... я всё помню... Арена... Сарлес... Я... что я с тобой сделал, Ксэрэль?..
Он смотрел на меня и в его золотых, всегда надменных глазах не было ни злобы, ни ехидства. Только всепоглощающий, немой стыд и отчаяние, такое глубокое, что в него проваливалась душа.
— Что... что с тобой? — выдохнула я, опускаясь рядом, всё ещё не понимая.
— Он... он вкладывал мне в голову мысли... — Укерас с трудом выговаривал слова, будто его разум, долгое время плывший по течению чужой воли, заново учился говорить самостоятельно. — Эта цепь... она была не просто украшением! Она... усиливала всё плохое во мне. Гордыню, злость, страх. Я видел, что делаю, понимал, но не мог остановиться... Мне казалось, что это мои желания! Я думал, что хочу власти, что презираю вас всех... Это была не моя воля. Это была ловко направленная воля его!
Его слова обрушились на меня, как удар тарана. В голове, переполненной шумом битвы, всё вдруг с грохотом встало на свои места. Сарлес. Его остекленевший, ненавидящий взгляд, то самое кольцо на его лапе, которого раньше не было. Все «победители» с их подобранными украшениями... Это были не награды — это были усилители, кривые зеркала, искажающие их души и я вспомнила тот день, когда сам магистр надел на меня ожерелье и слова Изы: «Через него он может до тебя дотянуться». Но я не знала, не могла предположить, что он так обращается со всеми, кто на его арене поднялся наверх...
— Артефактами... — наконец вырвалось у меня. Догадка, жестокая и в то же время освобождающая, пронзила насквозь. — Он управлял вами как куклами... Делал из вас карикатуры на самих себя!
Укерас, всё ещё тяжело дыша, кивком подтвердил мои слова. В его взгляде, помимо стыда, загорелась новая искра — не ярости, а отчаянной, жгучей решимости искупить вину.
— Поможешь мне? — крикнула я, уже разворачиваясь к полю боя. — Надо сорвать их! Со всех, кого успеем!
Мы ринулись обратно в самую гущу бойни, но теперь мы были не врагами. Пока остальные драконы, ослеплённые моей тьмой и яростью собственного сражения, метались и бились с войсками Раны, мы действовали как тени на поле боя. Укерас, притворяясь всё ещё «своим», атаковал бывших собратьев, но не на смерть, он валил их с ног, оглушал мощными, но тупыми ударами, а я, проносясь мимо как чёрный вихрь, цеплялась когтями за блестящие безделушки на их шеях и лапах и рвала тонкий металл, ломала хрупкие замки.
И с каждым сорванным артефактом происходило нечто похожее. Дракон замирал, его взгляд на мгновение становился пустым и потерянным, а затем в него возвращалось осознание — шок, смятение, ужас и проблеск чего-то родного, своего. Они не были добровольными предателями, они были марионетками.
И самым ценным, самым искажённым зеркалом был Сарлес. Я увидела, как он, всё ещё с тем же остекленевшим от чужой ненависти взглядом медленно, неумолимо, как машина, двинулся сквозь хаос. Не в случайную сторону. Прямо на короля Васриэля, который, отбиваясь, оказался на отшибе. Золотое кольцо на его лапе пылало теперь зловещим, пульсирующим алым светом, будто сердце самого Силерима.
Мне нужно было до него добраться. Теперь я знала, что делать, но страх, острый и холодный, сжал мне горло: успею ли я или он нанесёт удар первым?