Наследие небесной ночи. Книга 2

Эпилог

Когда Васриэль проводил королеву Ксэрэлию в отведённые ей покои, обсуждая по пути политические силы. Наконец сам улёгся спать в своей опочивальне, за тонкой стеной, в тесной каморке, прилегавшей к королевской спальне, сидел советник-гоблин Кизз. Он не спал, его длинные, цепкие пальцы медленно перебирали край стола, а узкие, жёлтые глаза были прикованы к тускло мерцающей сфере, висевшей в воздухе. Это был элементаль, его единственная истинная связь с миром, который имел значение.
Он слышал каждый шорох за стеной, улавливал каждое приглушённое слово, которым обменялись король и королева перед расставанием. Слышал, как стихли их шаги. Теперь он ждал. Воздух в каморке был густым и спёртым, пах пергаментом, плесенью. Он ждал, когда в сердцевине сферы забрезжит знакомая, леденящая душу тень и зазвучит голос его истинного хозяина.
Кизз не был предан Васриэлю. Никогда.
Лояльность Кизза была куплена куда раньше и куда более высокой ценой — не золотом и не титулами, а обещанием власти его народу.
Силерим, ещё будучи королевским магом при дворе Васриэля, давно приметил этого гоблина — самого умного и голодного среди всех, кто ютился в трущобах Рана. Даже после изгнания Силерим не потерял его из виду. Он нашёл Кизза снова, когда тому уже нечего было терять, и предложил сделку: служить глазами и ушами в стенах королевства, а в награду не просто должность при дворе, но будущее, в котором гоблины перестанут быть изгоями. Силерим обещал сделать их надсмотрщиками, инженерами, правой рукой новой империи. Кизз поверил.
Васриэль же был слабым королём. Добрым, справедливым, он предлагал равенство и мир — жалкие крохи с барского стола. Силерим предлагал господство. Кизз выбрал господство. Вся его служба при дворе, все его мудрые советы и усердие — это была долгая игра по ослаблению короля изнутри, игра, в финале которой его истинный хозяин должен был занять трон, а Кизз — стать тенью при нём, властителем всех гоблинов.
Он знал, что его хозяин жив, не пал. Силерим давно держал Варкон на коротком поводке через своих марионеток, сначала через придворных, а потом через того жалкого вампира Ванерса. И эта марионетка оказалась слабой, сгнила на нитях. Силерим не терпел слабости в его мире она была пороком, достойным лишь уничтожения.
В памяти Кизза всплывали образы, которыми хозяин иногда делился с ним: Арена, но не совсем та, что видели другие. Да, на трибунах сидели реальные люди, эльфы — купцы, знать, солдаты, жаждавшие кровавых зрелищ. Но их ненависть, их ярость, их жажда всё это Силерим искусно усиливал и направлял тончайшими нитями иллюзии. Он не создавал толпу из ничего — он брал её низменные инстинкты и раздувал в адское пламя, в котором сгорали души драконов. Ему нравилось не просто наблюдать за смертью. Ему нравилось быть дирижёром этого симфонического оркестра из страха, боли и всеобщего одичания. Драконы убивали друг друга, думая, что служат чужой прихоти, а на самом деле были лишь самыми громкими инструментами в концерте, который один-единственный маэстро давал для самого себя.
Теперь этот маэстро скрывался в Тёмных топях в болотистом, забытом богом и эльфами краю, который он давно приметил как идеальное убежище. Он не просто прятался. Он собирал новые инструменты для своего следующего произведения. Целью были уже не отдельные драконы, а целые королевства. И Ран, и Варкон оба «слабых» короля добряк Васриэль и драконица должны были пасть стремительно и неожиданно. Чтобы на их руинах воцарился единственный, кто достоин был носить корону — властелин, понимающий, что истинная сила рождается не из союзов, а из страха и безупречного контроля.

***

Силерим наблюдал через элементальной сферы, что, что-то зашевелилось и вскоре он увидел покои спящей королевы Варкона. Он видел всё, что произошло с момента его тактического отступления: разгром его пешки, коронацию своей бывшей рабыни, зарождение этого наивного союза. Он видел слабость, обманывающую себя надеждой на силу и в его бездонном, холодном взгляде, обращённом сквозь магию и расстояние, не было ни ярости, ни спешки.
Было лишь тихое, леденящее удовлетворение паука, который уже чувствует, как в его новую, исполинскую паутину вот-вот задрожат первые, самые жирные мухи.