Наследие. Охотница на вампиров

Глава 26. Лунная соната вампира.

Тишина третьей ночи в особняке Демьяна была не просто отсутствием звука. Она была осязаемой - тяжелой, бархатистой, как сама тьма, обволакивающей стены.

Я лежала на канапе у камина в своих покоях, уставившись в потолок, где резные ангелы в облаках казались застывшими в вечном падении. И вот тогда - сквозь толщу камня, шелка и собственных тревожных мыслей – пробились первые ноты.

Не громкие. Не навязчивые. Как первые капли дождя после долгой засухи - робкие, чистые, серебристые. Они струились из глубин дома, просачиваясь сквозь щели в дубовых панелях, огибая углы бесконечных коридоров.

Рояль. Кто-то играл с такой проникновенной нежностью, что воздух в комнате словно сдвинулся, наполнившись вибрацией. Мелодия была грустно-страстной: словно осенний ветер кружил последний багряный лист, то поднимая его к холодной луне, то роняя на темную, сырую землю. И в ней была тоска - древняя, глубокая, как пропасть между мирами. И зов. Незримая нить потянула меня встать.

Шелк ночной рубашки скользнул по коже. Босые ступни коснулись ледяного паркета.

Я шла на цыпочках, словно крадучись, ведомая музыкой, как нитью Ариадны. Она вела меня вниз по винтовой лестнице из черного мрамора, мимо спящих в нишах каменных горгулий, чьи крылья блестели в лунных лучах, мимо огромного окна, где висела луна - огромная, серебристо-багровая, словно предвещая ту самую Кровавую Луну.

Дверь в бальный зал была приоткрыта. Я замерла на пороге, затаив дыхание.

Зал был огромным, как собор, и погруженным в полумрак. Лунный свет, проникая сквозь высокие витражные окна, рисовал на паркете фантастические узоры - синие, фиолетовые, кроваво-красные.

Пылинки танцевали в лучах, как микроскопические феи. В самом центре этой пустоты, на островке лунного света, стоял рояль. Не просто черный, а глянцевый, отполированный до зеркального блеска, казавшийся порталом в саму ночь.

За ним сидел Демьян.

Он был облачен в просторную рубашку из черного шелка, расстегнутую на две пуговицы у горла, и темные брюки. Ни камзола, ни бархата - только он и музыка.

Его длинные пальцы порхали по клавишам с невероятной легкостью и точностью. Казалось, он не играл - колдовал, извлекая из инструмента душу. Он сидел, слегка ссутулившись, закрыв глаза, его лицо было обращено к невидимой луне за стенами.

В этом мгновении он не был Спящим, древним вампиром. Он был просто музыкантом, изливающим тысячелетнюю тоску в звуках.

Я замерла, завороженная, забыв о страхе, о плене, о Владе и Максе. Существовала только эта музыка, пронизывающая до костей, и он, ее источник.

- Ну и сколько ты собираешься подглядывать из-за двери, моя невеста? - его голос, бархатный и чуть хрипловатый, разрезал мелодию, но пальцы не остановились. Он даже не открыл глаз. - Или тебе виднее оттуда?

Я вздрогнула, как пойманная на шалости. Сердце колотилось где-то в горле.

- Я не подглядывала! - выпалила я, чувствуя, как жар разливается по щекам. - Я... я просто шла мимо. Музыка привела.

Он закончил фразу глубоким, вибрирующим аккордом и наконец, открыл глаза. В полутьме они светились мягким изумрудным светом, как глаза большого кота. Он повернул голову ко мне.

- «Мимо»? В трехэтажном особняке, в самом его сердце, в три часа ночи? - уголок его губ дрогнул в едва уловимой усмешке. - Подходи. Или боишься?

Я машинально сделала шаг назад, к безопасности коридора.

- Я не боюсь. Я осторожничаю. - Голос звучал убедительнее, чем я себя чувствовала.

Демьян рассмеялся. Звук был низким, теплым, как мурлыканье, и неожиданно человечным.

- Клянусь лунным светом и твоими прекрасными глазами, - он поднял руку в шутливом клятвенном жесте, - я не укушу. По крайней мере, - он сделал театральную паузу, - не сегодня. Сегодня я просто... музыкант.

Я не двигалась, все еще настороже, но любопытство и магия музыки тянули сильнее страха.

- Ты играешь... невероятно красиво, - призналась я тихо. Звук собственного голоса в огромном зале казался крошечным.

Он склонил голову в легком, почти рыцарском поклоне.

- О, благодарю. - Искра игривости мелькнула в его глазах. - Триста лет вынужденного одиночества - отличный учитель и повод освоить пару-тройку инструментов. Рояль - мой фаворит. - Он провел кончиками пальцев по клавишам, извлекая грустный, задумчивый пассаж. - Помогает не сойти с ума от вечности. Или сойти... по-особенному.

- Это... твоя мелодия? - спросила я, делая неуверенный шаг вперед. Паркет был холодным под босыми ногами.

- Моя. - Он замолчал, его взгляд стал отрешенным, уносясь в прошлое. - Родилась она в одну из моих прошлых «пробудок». В 1920-м. Париж. Дождь стучал в окна моего ателье на Монмартре... Играл на старом пианино, которое купил у нищего музыканта. Он умер у меня на руках накануне. От гриппа. Глупо, да? - Он резко оборвал себя, вернувшись в настоящее, и его взгляд снова стал острым, изучающим. - Сентиментальность - проклятие долгожителей.

Я не знала, что сказать. История звучала так... человечно. Не вязалась с образом древнего монстра.

- Подходи, - повторил он, и в его голосе теперь звучала мягкая настойчивость, без прежней насмешки. - Не заставляй меня вставать. Это разрушит атмосферу. - Он подвинулся на широком стуле, явно освобождая место. - Сыграем вместе? Четыре руки - это всегда интереснее.