Наследие отступников

Глава 1

— Я ни на что не способна-а-а! — сидела и рыдала я над трупом кошки. Рыдала навзрыд — наверное, этот холодный подвал академии смерти и ритуальной некромантии такого никогда и не слышал. Кошка, несмотря на все мои попытки, а после и горькие слёзы, оживать отказывалась напрочь. То ли я такая бездарность (что вероятнее всего), то ли с телом подопытной что-то не так.

А оживить мне её нужно было по гроб жизни. Моя судьба в стенах этой академии зависела от восстания этой кошки. Конечно, дело было не в ней, а в новом преподавателе, который наотрез отказался забывать про не сданный мной зачёт ещё на первом курсе. Ну висел у меня долг — к диплому бы что-нибудь решилось. Так нет же. Новый магистр Марлоу раскопал мою старую ведомость и упёрся: пересдача через начертательный ритуал. Никаких поблажек. Никаких словесных формул взамен.

И это мне ещё повезло. Билет выпал на кошку. Ираде так вообще василиск достался, а где ж его взять-то мёртвого, да ещё и не запечатанного от поднятия? Нет, василиски дохли, конечно, часто. Вечно у них драки за лучшую самочку, но вот трупы стража старалась запечатывать, чтобы неповадно было использовать зверушку.

Пентаграмма с зооморфным знаком в центре — у нас этот символ называли «кошачий глаз», хотя на деле он годился для любого мелкого зверья. Пять лучей, круг по внешнему контуру и обязательная точка привязки — там, где у твари когда-то билось сердце. Для любого нормального студента — скука смертная, полчаса возни с мелом и свечами. Углы у пентаграммы, видите ли, должны быть ровными. И лучи одинаковой длины. И круг без разрывов. А у меня рука дрожит, внимание скачет, и от всей этой геометрии хочется лезть на стену

Эх, что же делать. Смотрела я в учебник и понимала: кошке не суждено больше ходить по этому свету, даже дохлой. Я перечитала описание ритуала раз, другой, третий — и чувствовала, как внутри поднимается знакомая глухая стена. Можно хоть до утра сидеть — пальцы онемеют, дыхание собьётся, и магия уйдёт в свисток. И учебник не помогал.

От злости я резко вскочила на ноги и принялась расхаживать туда-сюда. Коридоры академии были примечательные, особенно на нижних этажах. Целый лабиринт — сырой камень стен, подсвеченный бледно-зелёными некротическими светильниками, которые не столько освещали путь, сколько создавали вокруг каждого поворота густые, шевелящиеся тени. Пол здесь никогда не просыхал до конца — лужицы тускло поблёскивали, отражая сводчатые потолки, с которых свисали пучки замшелых корней и чьих-то высохших позвонков (кажется, декоративных, но кто их разберёт). Воздух пах подвальной затхлостью, старым пергаментом и чем-то сладковатым — то ли гниль, то ли застарелые чары. Коридоры петляли, расходились лестницами вниз и вбок, а над одной из арок кто-то криво выцарапал прямо по камню: «Выхода нет. Привыкайте».

Бросив кошку здесь, я всё же пошла искать этот пресловутый выход. Точнее, решение. Нет, поднять её должна только я — магистр заставит чертить при нем. Но ведь точно же можно что-то придумать? Вариант «всё-таки научиться» я не рассматривала. Ну не получался у меня именно этот ритуал. Хоть тресни. Все эти пассы руками, слова на выдохе — пальцы немели, дыхание сбивалось, и магия уходила в пустоту. Теорию я знала назубок, могла расписать поэтапно хоть среди ночи разбуди, но как доходило до дела — ступор. Будто руки не из того места.

Библиотека. Она-то нам и нужна, и что с того, что сейчас уже заполночь. Она ведь не запиралась — присматривал за ней старый призрак библиотекаря, никому не давая забыть вернуть важный талмуд. Приходил к рассеянному студенту во сне, навевал кошмары и, да, явно не прививая этим тягу к знаниям. Так что пусто здесь было бы и днём. Призрака я не боялась, с ним мы даже дружили, правда, в силу возраста он почти всегда начинал рассказывать мне одно и то же. Ничего, сейчас мне нужен был не он сам, а запретная секция. Там, среди трактатов, за которые в прошлом веке отчисляли без права апелляции, я надеялась отыскать иной ритуал поднятия. Не классический пассово-вербальный, на котором я сыпалась, а какой-нибудь древний, построенный на чём-то другом. Должен же существовать способ обмануть и криворукость, и магистра разом.

Я накинула мантию прямо поверх заляпанного чем-то бледно-серым (кажется, всё-таки учебным раствором) платья, сунула ноги в ботинки и выскользнула в коридор. В общежитии стояла та особенная ночная тишина, когда даже стены, кажется, дышат чуть тише дневного, а половицы скрипят деликатнее — то ли из уважения к спящим, то ли потому, что сами устали за день. Моя комната располагалась на третьем этаже, в конце длинной галереи, увешанной портретами давно почивших магистров. Днём они следили за студентами с укоризной, ночью — откровенно спали. Только один, кажется, приоткрыл глаз, когда я прошмыгнула мимо, но выдавать меня не стал. Мы друг друга понимали.

Лестница в подвальный ярус начиналась за гобеленом с изображением Первого Восстания — то ли исторического события, то ли казуса на практическом экзамене, никто уже не помнил. Я откинула тяжёлую ткань, вдохнула пыль пополам с вековой магией и шагнула в темноту. Ступени здесь были стёрты сотнями ног, поэтому спускаться приходилось осторожно, придерживаясь за стену. Под пальцами проступали знакомые руны охлаждения — мои собственные, между прочим. На втором курсе я зачаровала эту стену от протечек грунтовых вод, и с тех пор в подвале не хлюпало под ногами даже в сезон дождей. Преподаватели, конечно, не заметили, зато лаборанты передавали мне пирожки из столовой. Иногда малая магия полезнее большой.

Темнота внизу дышала иначе, чем наверху, — гуще, с привкусом старых чар. Магические светильники вдоль стен не столько горели, сколько дремали, как и всё в академии после отбоя. Я шла почти на ощупь, но этот маршрут знала наизусть: мимо лаборатории, где на втором курсе мы с Ирадой случайно вырастили плесень, которая пела по вторникам, потом через арку с надписью «Выхода нет. Привыкайте», мимо кладовки с законсервированными препаратами.