Наследие разбитых зеркал

Глава 3: Новые намёки на прошлое

Заброшенный храм

Холодный ливень хлестал по спине Ань Ду, пока она пробиралась через заросли чертополоха, впивающегося в одежду тысячами колючек. Каждая царапина на её руках пульсировала синью – шрамы реагировали на близость чего-то древнего.

Храм стоял на краю пропасти, его стены были покрыты мхом цвета окислившейся крови. Деревянные двери давно сгнили, оставив лишь зубастый проём, напоминающий раскрытую пасть. Над входом – выцветшая фреска: девятихвостая лиса, пожирающая луну.

Внутри пахло:

Сыростью – но не дождевой, а той, что скапливается в гробах.

Полынью – её горький аромат висел в воздухе, словно туман.

Персиками – сладкий, гнилостный запах, от которого сводило челюсти.

Посреди зала, на пьедестале из черепов, стоял каменный лис.

Статуя была слишком совершенной, чтобы быть творением человеческих рук:

Каждый волосок в меху проработан с хирургической точностью.

Глаза – два чёрных обсидиана, в которых мерцали звёзды.

Девять хвостов опутали пьедестал, как живые.

Когда Ань Ду шагнула ближе, камень застонал.

Трещины поползли по статуе, и из разломов хлынула чёрная смола. Она стекала по черепам, складываясь в слова:

"Задай вопрос. У тебя есть десять минут, пока я не вернусь в камень."

Голос статуи был слишком человеческим для каменной глотки:

Первые три минуты - голос её матери (которую она не помнит)

Следующие три - шёпот Лэй Цю (каким он был до исчезновения)

Последние четыре - её собственный голос, но искажённый, будто звучащий из будущего.

Ань Ду сжала колокольчик. Вопрос вырвался сам:

"Почему я чувствую запах персиков?"

"Потому что ты уже вкусила плод. Потому что зеркало уже разбито. Потому что ты не спросила, что важнее."

Из пасти каменного лиса посыпались:

Высохшие косточки персиков (в каждой - крошечный червь, свёрнутый в иероглиф).

Клочья бумаги с обрывками детских стишков.

Видение пришло волной:

Дерево с плодами, похожими на законсервированные глаза.

Лэй Цю, стоящий по колено в воде - но его отражение не совпадает с оригиналом.

Руки (её руки?), сдирающие кожу с персика, чтобы обнажить зеркальную мякоть.

Когда последние секунды истекли, статуя скривилась в подобии улыбки:

"Ты спрашиваешь не о том, что было. Ты спрашиваешь о том, что сделаешь. Обсидиан не лжёт."

Статуя начала рассыпаться, но не в прах – в:

Песок, который забивался в лёгкие.

Насекомых, уползающих в щели.

Свои собственные осколки.

Один осколок – кусочек обсидианового глаза – упал в ладонь Ань Ду.

Он:

Впился в кожу, оставив шрам в форме слезы.

Наполнил рот вкусом медового вина и крови.

Прошептал последнее предупреждение:

"Он разбил первое зеркало. Теперь очередь за тобой."

Когда Ань Ду вышла из храма, дождь прекратился.

На небе не было ни луны, ни звёзд – только абсолютная чернота, в которой что-то моргнуло девятью глазами. Колокольчик в её руках, обычно холодный, теперь излучал едва уловимое тепло — словно в нём дремало живое сердце. Повернув его под углом, она заметила нечто, чего раньше не видела.

Внутри колокольчика, там, где металл был тоньше всего, проступала гравировка.

Девять хвостов, переплетённых в изящный, почти гипнотический узор. Каждый завиток был вырезан с хирургической точностью, и если приглядеться, казалось, будто они шевелятся, словно живые. Когда свет падал под определённым углом, тени от гравировки складывались в морду лисы — её глаза, пустые и бездонные, словно следили за Ань Ду.

Под увеличительным стеклом (которое она выменяла у слепого старика на рынке за пучок своих волос) проступала карта. Микроскопическая, но детализированная до безумия: крошечные леса, реки, выгравированные так тонко, что вода в них, казалось, течёт, если провести по ним пальцем. В центре — храм, которого Ань Ду не знала, но чьи очертания вызывали в груди тупую боль, будто кто-то копался в её воспоминаниях тупым ножом.

На ободке, почти стёршаяся от времени, была выцарапана фраза:

"Когда разобьётся последнее зеркало — освободится первый узор."

Буквы не были выгравированы — они будто выросли из металла, как шрамы. Когда Ань Ду провела по ним ногтем, из-под них выступила ржавчина, густая, как кровь.

Колокольчик зазвенел сам по себе — не громко, а словно эхо из очень далёкого места.

С тех пор, как реликвия оказалась у неё, Ань Ду начала замечать странности.

1. Шрамы на правой руке превратились в карту

Раньше это были просто белые линии — следы от когтей, ножей, может быть, зубов. Теперь же, при лунном свете, они светились — слабым, фосфоресцирующим синим.

Если присмотреться, линии складывались в очертания долины, окружённой горами. В центре — разлом, и от него, как щупальца, расходились другие шрамы.

Когда она прикасалась к ним колокольчиком, металл нагревался, а в ушах звучал шёпот — не язык людей, но что-то древнее, ползучее, будто слова произносились не голосом, а трением чешуи о камень.

Иногда, если надавить на определённый "участок" карты, из шрамов сочилась чёрная жидкость. Не кровь — что-то гуще, с запахом мокрого пергамента и полыни.

2. Тени стали кланяться ей по утрам

Первые дни она думала, что это игра света.

Но однажды, проснувшись на рассвете, Ань Ду увидела:

Её собственная тень не совпадала с положением тела. Она стояла вертикально, будто Ань Ду уже встала, хотя та ещё лежала.