Наследие разбитых зеркал

Глава 8: Последний ритуал

Они шли ещё два дня. Два дня молчания, разбавленного лишь звуком её шагов и его тихого, прерывистого дыхания. Его прозрачность то усиливалась, то отступала, словно его существование было свечой на ветру, колеблемой невидимыми потоками. Иногда она могла разглядеть сквозь него очертания дальних скал, и её сердце сжималось от ледяного ужаса. Она шла рядом, не предлагая помощи, которую не могла дать, и не произнося слов, которые ничего бы не значили.

Карта на её руке вела их всё выше в горы, к самому сердцу Долины Первого Узора. Воздух стал разреженным и холодным, а растительность — скудной и колючей. Давление реальности здесь ощущалось физически — как будто они шли по дну высохшего океана, на который давили тонны невидимой воды.

На третий день они вышли на плато. Оно было идеально круглым и абсолютно пустынным, если не считать странного сооружения в его центре.

Алтарь.

Он не был сложен из камня. Он был вырезан из цельной глыбы чёрного обсидиана, который казался живым, поглощающим свет. Его поверхность была отполирована до зеркального блеска, и в ней, как в гигантском зрачке, отражалось бледное, безжизненное небо. Но отражение было искажённым, пугающим — в нём не было их самих. Вместо них в зеркальной поверхности алтаря копошились, переливаясь, бесчисленные тени, силуэты, обрывки кошмаров.

Вокруг алтаря, на почтительном расстоянии, лежали разбитые зеркала. Десятки, сотни осколков, вросших в камень, будто их вырвало из недр самой земли. Они все были обращены к центру, к алтарю, словно в немом поклонении.

Это было место не силы, а её извращения. Анти-место. Здесь не пели потоки энергии — они закручивались в тугую, болезненную спираль, уходя вглубь чёрного зеркала.

Лис, едва ступив на плато, замер и издал низкий, предупреждающий вой. Его шерсть встала дыбом, а полупрозрачное тело напряглось, готовое к бегству или к атаке. Он чувствовал то, чего не могла чувствовать она всей своей магией — древнее, спящее здесь зло.

Ань Ду подошла ближе, её собственные шрамы отозвались на близость алтаря тревожным, болезненным свечением. Они тянулись к нему, как железные опилки к магниту, и она поняла — это и есть цель. Конец её карты.

И тут из глубины зеркальной поверхности алтаря послышался голос. Не звук, а вибрация, отзывающаяся в костях, в зубах, в самой основе её существа.

«Подойди…»

Оно было здесь. Теневой Коготь. Не мёртвое. Не уничтоженное. Убаюканное, раненное, спящее в самой сердцевине зеркального мира, питаемое страхами и забытыми тенями. И оно проснулось на её зов. На зов её шрамов, её боли, её связи с ним.

«Ты принесла ему… Отдай его мне… и обретёшь покой…»

Слова были не словами, а обещаниями. Она видела их — видения, проецируемые прямо в её голове. Она видела себя свободной. Без колокольчика в груди, без горящих узоров на коже. Простой. Человеческой. Спустя годы тоски и борьбы — покой. Забвение.

И всё, что от неё требовалось — отдать его. Отдать Лиса. Отдать то, что от него осталось.

Сердце её упало. Нет. Никогда. Она сжала кулаки, готовая броситься прочь, утащить его отсюда, подальше от этого места.

Но алтарь был хитер. Он показал ей другой образ. Лиса. Всё более прозрачного, всё более нереального. Исчезающего на её глазах, тающего, как дым на ветру. Он умирал. Не физически — его вычёркивали из реальности. Цена за миг его возвращения, за его голос, прорвавшийся сквозь пустоту, была его окончательным растворением.

И тогда из глубин зеркала пришло новое знание. Чистое, ясное, неоспоримое, как закон мироздания.

Чтобы вернуть его, чтобы закрепить его в этом мире, нужен был якорь. Не колокольчик, не ритуал, не сила. Нужна была память. Самая сильная, самая прочная нить, связывающая души. Её память о нём. Вся. Без остатка.

Её шрамы — это была не просто карта или украшение. Это была материализованная память. Каждая линия — момент их встречи, их разлуки, их боли, их редких мгновений счастья. Летопись её любви, выжженная на её плоти.

Чтобы вернуть его, ей нужно было стереть себя. Отдать Теневому Когтю всё, что делало её ею по отношению к нему. Стать для него пустым местом, незнакомкой, чужой.

Она стояла, парализованная этим выбором. Спасти его — и потерять себя для него. Или сохранить себя и свою любовь — и наблюдать, как он исчезает в ничто.

Слёзы текли по её лицу, но она не издавала ни звука. Это была тихая, бездонная агония.

Она сделала шаг вперёд. Затем другой. Она подняла руку, глядя на светящиеся узоры. Она была готова. Готова отдать всё. Ради одного его взгляда, полного жизни, а не боли. Ради того, чтобы он жил.

— Я отдаю… — её голос был шёпотом, который поглотила громадная тишина плато. — Забери их. Забери всё. Верни его.

Она протянула руку к чёрному зеркалу алтаря. Поверхность его заколебалась, стала жидкой и вязкой, как смола. Из её глубины потянулись тонкие, дымчатые щупальца, жаждущие прикоснуться к её коже, сорвать с неё драгоценную память.

И в этот миг что-то с силой сжало её запястье.

Она ахнула от неожиданности и боли. Это была не тень, не щупальце. Это была лапа Лиса. Но не та, что была раньше. Она была… плотнее. Теплее. Менее прозрачной.

Она обернулась. Он стоял рядом, поднявшись на задние лапы, его передняя лапа сжимала её руку с такой силой, что кости хрустели. Он дрожал всем телом, от нечеловеческого усилия. Его морда была искажена гримасой боли и ярости, но в его глазах — в обоих! — горел знакомый золотой огонь. Он снова боролся. Прорывался наружу.

Из его пасти, сквозь оскаленные клыки, вырвались слова. Не звук в уме, не эхо. Настоящие, гортанные, с хрипом и болью, но абсолютно ясные и наполненные такой страстью, что мир вокруг померк.