Наследие разбитых зеркал

Глава 3: Лис, который смеётся

После кошмара в библиотеке в Школе Цзинь воцарилось напряжённое перемирие. Ученики, оправившиеся от приступа коллективного забытья и нашествия теней, бродили по залам и дворам с осторожностью загнанных зверей. Они боялись не только теней, но и самих себя — собственного разума, который мог в любой момент предать их, выхватив из-под ног опору из базовых понятий.

Ань Ду и Лэй Цю стали немым центром этого шторма. Их авторитет, уже давно перешедший границы обычного уважения к наставникам, теперь подпитывался суеверным страхом. В них видели единственных, кто не поддался безумию, кто сохранил ясность ума в мире, где реальность теряла свои края. Они пытались организовать защиту, выставляли дежурных, обследовали школу в поисках эпицентра аномалии, но чувствовали, что борются не с врагом, а с симптомами болезни, поразившей само мироздание.

Именно в этой атмосфере всеобщего паралича Лэй Цю сделал своё открытие.

Они были в старой оружейной, проверяя, не проявились ли и здесь «новые книги» или иные аномалии. Воздух пах пылью, ржавчиной и старой кожей. Лэй Цю отодвинул стойку с древними, уже ни на что не годными алебардами, и его взгляд упал на небольшое, запылённое зеркало в железной раме, висевшее на столбе — вероятно, чтобы тренирующиеся могли следить за стойкой.

В зеркале он увидел своё отражение. Усталое, осунувшееся. И затем — наложение. Его собственное лицо, но с горящими янтарными глазами и оскаленными зубами. Видение длилось доли секунды, но сопровождалось привычной уже волной тошноты и головокружения. Он схватился за столб, чтобы не упасть, и в этот миг острая, жгучая боль пронзила его правую руку от локтя до кончиков пальцев.

Он ахнул и отдернул руку, ожидая увидеть кровь или травму. Но на коже не было ничего. Боль была внутренней, странной, как будто кости и мышцы на мгновение изменили свою структуру. Он сжал и разжал кулак, и снова почувствовал боль — и нечто ещё. Незнакомое ощущение тяжести, плотности, силы.

Он посмотрел на свою руку. И не поверил своим глазам.

Его ногти… потемнели, стали толще, прочнее и длиннее, превратившись в острые, слегка изогнутые когти. Кожа на тыльной стороне ладони и на пальцах покрылась короткой, тёмной, густой шерстью. Рука стала больше, мускулистее, зверинее. Это длилось всего несколько секунд, а затем всё вернулось в норму. Боль утихла, оставив после себя лишь лёгкое пульсирование и… память об этом ощущении.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою обычную, человеческую руку. Это не было случайностью. Это не было видением. Это было контролем. Смутным, болезненным, но контролем. Его связь с той, лисьей, частью себя не была разорвана окончательно. Она дремала в нём, как спящий вулкан. И его страх, его боль, его концентрация — стали спичкой, поднесённой к фитилю.

Он рискнул взглянуть в зеркало. Его отражение было обычным. Видение не повторилось. Вместо этого он почувствовал… пустоту. Тот самый внутренний взор, что показывал ему ужасы будущего, потух. В его голове воцарилась непривычная, звенящая тишина. Цена. Проявление звериной черты стоило ему одного из его проклятых «видений».

Смесь отвращения и дикой, запретной надежды поднялась в нём. Он ненавидел ту часть себя, что была Лисом. Он боялся её. Но что, если он мог использовать её? Не как неконтролируемую силу, а как инструмент? Ценой головной боли и временной слепоты к будущему — но что было важнее сейчас?

Он экспериментировал тайно, в их покоях, когда Ань Ду уходила. Он концентрировался на памяти о той силе, о ярости, о стремительности, что жила в нём, когда он был Лисом. Это было похоже на попытку напрячь несуществующую мышцу. Сначала ничего не выходило. Лишь головная боль и разочарование.

Но потом он смог. Ненадолго. Всего на пять-шесть секунд. Он мог сделать так, что на его руке проступала шерсть, а ногти превращались в когти. Однажды, в момент особой концентрации, он почувствовал странную тяжесть у основания позвоночника — смутный, мимолётный намёк на хвост, который так и не проявился полностью.

Он не сказал об этом Ань Ду. Не сразу. Он носил эту тайну в себе, как раскалённый уголь. Это была его личная победа и его личный ужас. Каждый раз, вызывая преобразование, он чувствовал, как граница между ним и тем, кем он был, истончается. Он боялся, что однажды он не сможет вернуться назад.

Их передышка случилась неожиданно. Они проверяли защитные барьеры на восточной стене школы. Работа была монотонной и напряжённой — нужно было вновь и вновь пропускать энергию через древние руны, выявляя малейшие сбои. После очередного цикла Ань Ду, выдохлась, прислонилась к прохладному камню. Она была бледной, под глазами залегли тёмные тени. Пыль с древней кладки осела на её тёмное платье светлым налётом.

Лэй Цю увидел это. Увидел усталость в её плечах, напряжение в сжатых губах. И что-то в нём ёкнуло — острое, безрассудное желание разрядить эту пугающую атмосферу, вернуть хоть на миг что-то от их старой, странной нормальности.

Он подошёл к ней с совершенно невозмутимым, даже немного скучающим видом, как подходил когда-то, чтобы указать на ошибку в боевой стойке. Он взял её за рукав — осторожно, всего двумя пальцами, стараясь не испачкать и свою руку.

— Не волнуйся, — произнёс он своим самым спокойным, методичным тоном, каким читал лекции о тактике боя. — Моя зеркальная бестия, сейчас приведу в порядок.

Он сделал вид, что старательно смахивает пыль с её плеча, его движения были чересчур аккуратными, почти церемонными.

Ань Ду замерла. Её зеркальные глаза расширились, отразив его абсолютно серьёзное лицо. В них мелькнуло недоумение, потом — секундная вспышка гнева («как он смеет так меня называть, сейчас не время для шуток!»), а затем… затем её мозг, зажатый в тисках постоянного ужаса и ожидания катастрофы, наконец, сдался.