Наследие разбитых зеркал

Глава 9: Рождение Богини

Сияющее облако, в которое превратилась Ань Ду, пульсировало в такт барабанному бою разрывающейся реальности. Оно было похоже на звезду в агонии — слепяще яркое, нестабильное, готовое вот-вот взорваться сверхновой или схлопнуться в чёрную дыру. Внутри него бушевала война не на жизнь, а на само право существования. Сталкивались два абсолютных принципа: идеальный, бездушный порядок Богини-отражения и хаотичная, страстная, живая воля настоящей Ань Ду.

Лэй Цю стоял на коленях, не чувствуя боли от ссадин, не слыша воя ветра, рождённого крушением пространства. Он сжимал в кулаке её застывшие слёзы-зеркальца. Они жгли ему ладонь, не теплом, а холодом — ледяным холодом её отчаяния и её любви. Он впился взглядом в сияющий хаос, его всё существо стало одной-единственной мольбой, одним словом, которое он мысленно кричал снова и снова: «Вернись!»

И затем облако схлопнулось.

Это был не взрыв. Это было сжатие. Абсолютное, бесшумное сжатие. Свет, энергия, боль, любовь — всё это сконденсировалось в одну точку, такую яркую, что Лэй Цю зажмурился от боли, и на его сетчатке навсегда остался отпечаток — многоугольная, идеальная вспышка.

А потом точка… рассыпалась.

Но не в ничто. Не в пыль и пепел.

Она рассыпалась на миллиард сияющих осколков.

Каждый осколок был идеальным, многогранным, размером с песчинку или с ладонь. Они не падали на землю. Они зависли в воздухе, образовав на мгновение призрачный, сверкающий силуэт — последний след в памяти той формы, что была у Ань Ду. И затем этот силуэт рухнул, и осколки разлетелись, заполнив собой всё пространство зала.

Она не слилась с зеркалами. Она стала ими.

Её тело, её душа, её сознание — всё было раздроблено и преображено. Теперь она была живым роем сияющих частиц, каждая из которых была крошечным, идеальным зеркальцем. Они парили, двигались, перетекали друг через друга, создавая сложные, непостижимые для человеческого глаза структуры — то гигантские, мерцающие крылья, то вращающиеся мандалы, то геометрические фигуры, существующие в десятках измерений сразу. Она была везде — её осколки заполнили каждый сантиметр зала, отражая в себе искажённые обломки реальности, Лэй Цю, безликих стражей. И она была нигде — у неё не было центра, не было сердца, не было точки, которую можно было бы назвать «ей».

Это было не уничтожение. Это было преображение. Рождение новой формы бытия. Богини, которая не правила реальностью, а была реальностью. Которая видела всё, знала всё, понимала всё — и была абсолютно, бесконечно одинока, ибо между ней и миром теперь всегда стояла бесчисленная армия её собственных отражений.

Безликий Царь наблюдал за этим. Его зеркальное лицо оставалось неподвижным, но вокруг него воздух звенел от удовлетворения. Ключ не сломался. Он… превратился. Он стал чем-то большим. И теперь его можно было использовать по-новому.

Идеальные двойники замерли, их сияние померкло перед этим новым, ослепительным чудом. Они были всего лишь копиями. Это же было нечто уникальное.

Для Лэй Цю мир остановился.

Он смотрел на этот сияющий рой, на эту бесконечно сложную, прекрасную и ужасающую структуру, и не видел в ней ничего от той женщины, которую он любил. Он видел совершенство. Он видел мощь. Он видел конец.

— Нет… — его шёпот был похож на скрежет разорванного горла. — Нет, нет, НЕТ!

Это не был крик. Это был вопль. Вопль абсолютного, всепоглощающего отчаяния, которое не могло выйти наружу и рвало его изнутри. Он рухнул на пол, сжимая в одной руке зеркальца, а другой — молотя по идеальному, неподатливому камню.

Его кулаки были всего лишь человеческими кулаками, но ярость, что двигала ими, была нечеловеческой. Кость трещала, кожа срывалась, кровь размазывалась по чёрному камню. Он бил и бил, не чувствуя боли, пытаясь разбить этот мир, который снова, снова отнял у него всё. Он ненавидел этот камень. Ненавидел этот зал. Ненавидел Безликого Царя. Ненавидел себя за свою слабость, за то, что не смог защитить её, за то, что остался здесь, жалкий, ничтожный, кровавый человек, в то время как она парила в невесомости, став божеством.

— Верни её! — он кричал уже не на Царя, а в пустоту, в само мироздание. — ВЕРНИ ЕЁ МНЕ! ЧЕРТОВО МИРОЗДАНИЕ! ВЕРНИ!

Его тень, отброшенная сиянием новой Богини, сошла с ума. Она не просто повторяла его движения. Она двигалась сама, в ускоренном, искажённом темпе. Она билась головой о стену, рвала на себе несуществующие волосы, корчилась в беззвучных конвульсиях. Она была воплощением его боли, его ярости, его безумия, выплеснувшимися в двухмерный мир. Это было жуткое, гротескное зрелище — человек, уничтожающий себя в реальности, и его тень, делающая то же самое в мире теней.

Он рыдал. Это не были тихие слёзы. Это были судорожные, утробные всхлипы, вырывавшиеся из самой глубины его существа. Он плакал как ребёнок, как животное, как существо, у которого отняли единственную причину дышать. Он плакал о ней. О их любви. О их будущем, которое теперь было разбито на миллиард сияющих осколков.

Он не видел, как сияющий рой над ним замедлил своё движение. Не видел, как отдельные осколки начали вибрировать на одной частоте.

Он был слишком поглощён своим горем, чтобы заметить, как его собственная, безумствующая тень вдруг… замерла.

Она резко выпрямилась. Её контуры, обычно размытые, стали на удивление чёткими. Она повернула свою безликую голову и посмотрела прямо на него.

И затем она заговорила.

Голос был её голосом. Узнаваемым, родным. Но он шёл как будто из-под земли, из глубины колодца, из самого сердца кошмара. Он был искажённым, наложенным на себя, полным статистики и эха, словно его передавали через бесконечные слои стекла и времени.

«Лэй…»

Лэй Цю замер с поднятым для очередного удара кулаком. Он не дышал. Он боялся пошевелиться, боясь спугнуть этот голос, этот невероятный, прекрасный, ужасный голос.