Наследие разбитых зеркал

Глава 1: Собиратель Осколков

Одиночество Лэй Цю было особенным. Это была не просто физическая изоляция — руины Школы Цзинь всё ещё кишели выжившими, хотя слово «выжившие» уже плохо подходило для этих пустых, молчаливых существ, боявшихся собственной тени и собственных мыслей. Его одиночество было экзистенциальным. Он был человеком, запертым в мире, который медленно переставал быть человеческим. Он был влюблённым, разлучённым не с женщиной, а с принципом, с Богиней, с явлением природы. Он был хранителем памяти в мире, который стремительно забывал сам себя.

Он сидел в своей старой келье, которая чудом уцелела. В руке он сжимал маленький мешочек из грубой ткани. Внутри лежали они — застывшие слёзы-зеркальца, самый драгоценный и самый болезненный его груз. Они были холодными, но в их глубине всегда теплился крошечный огонёк — отражение его собственного сердца, его воли, его тоски. И недавно они начали пульсировать.

Сначала он принял это за свою фантомную боль, за игру воображения. Но нет. Это был чёткий, ритмичный, нарастающий сигнал. Тихое, настойчивое тук-тук-тук, словно кто-то стучался изнутри этих крошечных зеркал, пытаясь до него достучаться. Иногда пульсация была ровной, монотонной. Иногда — тревожной, прерывистой. Иногда, в моменты особой тишины, ему казалось, что он может различить в этом ритме нечто, похожее на код, на послание.

Однажды ночью, когда луна светила в разбитое окно, окрашивая комнату в серебристо-чёрные разводы, пульсация стала невыносимой. Зеркальца в мешочке буквально подпрыгивали, издавая тихий, мелодичный звон, похожий на слёзы, падающие на стеклянную поверхность. Лэй Цю вскочил, сжимая мешочек так, что костяшки его пальцев побелели.

И затем в его сознании, поверх стука, возник образ. Не видение, не голос. Чистая, беспримесная информация, переданная через призму её божественного сознания.

Он увидел карту. Не нарисованную на бумаге, а состоящую из света и боли. Три точки. Три маяка, горящие в разных уголках этого искалеченного мира. Три ответных сигнала на её зов. Три существа, такие же одинокие, такие же «сломанные», как и он. И абсолютно необходимые.

Он понял. Один он был ничем. Пылинкой, которую сотрёт наступающая тьма. Но вместе… Вместе они могли составить нечто большее. Причудливую мозаику, осколки которой, сложенные вместе, могли, возможно, образовать некое подобие ключа. Ключа не к победе — к возможности сражаться.

Сборы были недолгими. Всё, что ему было нужно, он нёс в себе и в этом маленьком мешочке. Он вышел из школы на рассвете, не оглядываясь на молчаливые, пустые глаза тех, кто остался. Его путь вёл на север.

Первая точка привела его в сожжённую деревню у подножия Седых Холмов. Её спалили не мародёры и не солдаты. Здесь поработало нечто иное. Дома были не разрушены, а исчерчены. Стены, заборы, даже стволы деревьев покрывали странные, хаотичные узоры, будто кто-то гигантской рукой нарисовал на всём поселении безумный ребус.

В центре деревни, на пепелище, сидел он. Молодой человек, не старше двадцати, в обгоревших одеждах ученика Школы Цзинь. Он сидел на корточках, окружённый костями. Не человеческими. Кости птиц, мелких животных, рыбы. Он брал одну кость, водил по ней дрожащими пальцами, всматриваясь в её структуру, и потом с резким, болезненным вздохом отшвыривал её и хватал следующую. Его лицо было искажено гримасой крайнего напряжения и физической боли. Из его носа текла кровь, а глаза были красными от бессонницы и слёз.

Лэй Цю приблизился, стараясь ступать громко, чтобы не напугать. Парень не обратил на него внимания. Он трясущимися руками водил по лопатке мёртвой овцы.

— Три пути, — вдруг прохрипел парень, не поднимая головы. Его голос был сухим, как трение камня о камень. — Первый: мы идём на восток. Там ждёт зеркало, которое съедает тебя. Второй: на запад. Там паук плетёт сети из тишины. Третий… — он замер, вглядываясь в едва заметную трещинку. — Третий: здесь. Сейчас. Ты предлагаешь мне идти с тобой. — Он наконец поднял на Лэй Цю взгляд. Его глаза были старыми, много повидавшими. — Я вижу твои кости. Они… странные. В них много теней. И одна… очень яркая, очень болезненная трещина. Любовь?

— Меня зовут Лэй Цю, — сказал Лэй Цю, опускаясь перед ним на корточки. — А тебя?

Парень поморщился, как от удара.

— Имя… имя ушло. С тех пор, как пришёл Он. Тот, кто забирает имена. Я помню, что я был в Школе. Помню запах библиотеки. Но своего имени… нет. Они зовут меня Косторез. Потому что я режу себя этим. — Он показал на кости вокруг.

— Что ты видишь в них? — спросил Лэй Цю.

— Будущее. Возможные будущие. Каждая кость — это карта. Карта того, что может случиться. Я вижу смерть. Поражение. Предательство. Я редко вижу победу. И каждый раз, когда я это вижу… — он потер виски, — …это как будто мне в череп вбивают гвоздь. Дар? Это проклятие.

— Мне нужен твой дар, — прямо сказал Лэй Цю. — Миру нужно, чтобы ты видел эти гвозди. Чтобы мы могли их избежать.

Косторез горько усмехнулся.

— Чтобы выбрать вид собственной смерти? Ладно. Всё равно лучше, чем сидеть здесь и ждать, пока голодные зеркала доберутся и до этой деревни. — Он с трудом поднялся. — Я видел, что ты придёшь. В трёх из пяти возможностей. В двух других ты был уже мёртв. Рад, что реализовалась одна из хороших.

Вторая точка на карте-в-его-голове была странной. Она пульсировала на одном месте, никуда не двигаясь, но её сигнал был самым слабым, самым прерывистым. Она привела их в ничем не примечательное поле, посреди которого стоял одинокий, огромный, почерневший от времени камень. Вокруг ни души.

— Здесь никого нет, — проворчал Косторез, потирая виски. — Я не вижу здесь ни одной живой кости. Только мыши да черви.

Но Лэй Цю чувствовал — здесь что-то было. Он подошёл к камню. И затем заметил его. Едва заметный, дрожащий отблеск на его поверхности. Не от солнца. От чего-то другого. Он пригляделся.