Наследие разбитых зеркал

Глава 10: Битва с Господином Голодных Зеркал (Ненасытным)

Тишина, оставшаяся после исчезновения Мастера Обещанных Миражей, была иной. Не звенящей пустотой, а густой, тяжёлой, как свинец, поглощающей каждый звук. Воздух, лишь недавно избавившийся от сладковатой дымки иллюзий, снова изменился. Теперь он был холодным, сухим и невероятно разреженным, словно в гигантской, давно опустевшей гробнице. Дышать стало трудно, каждый вдох обжигал лёгкие, не принося облегчения.

Пыль, в которую обратился Обманщик, не рассеялась. Она осела на полированный обсидиан пола, образуя призрачное, серебристое напыление. И из этого напыления, медленно, как проступающая на холсте краска, начал проявляться новый узор. Не хаотичный, а геометрически точный, состоящий из бесчисленных пересекающихся линий и углов. Он рос, расползался, захватывая всё пространство огромного зала, пока они не оказались стоящими в центре гигантской, сложнейшей геометрической фигуры, напоминающей одновременно и магический круг, и схему неведомого механизма.

— Что теперь? — прошелестела Эхо, её сияние сжалось, стало приглушённым, будто инстинктивно пытаясь стать менее заметной. Её форма, едва вернувшаяся к привычной энергии, снова колебалась, но теперь не от внешнего воздействия, а от внутренней тревоги.

Косторез молча опустился на одно колено, проведя костяными пальцами по линии на полу. Линия была не прочерчена, а словно протравлена в камне, глубокая и идеально ровная.

— Это не приглашение, — проскрежетал он. — Это клетка. Чувствую… голод. Древний. Бездонный.

Лэй Цю стоял неподвижно, как изваяние. Его рука не лежала на эфесе меча, а висела вдоль тела, пальцы слегка подрагивали. Он смотрел в пустоту перед собой, но видел не её, а отголоски только что пережитых видений. Идеальный мир с Ань Ду и кошмар её гибели всё ещё пылали в его сознании, оставляя после себя горький пепел. Он был истощён не физически, а душевно, и новая угроза ощущалась им как предвестие чего-то ещё более изощрённого и болезненного.

Первый Шаг издал низкий, едва слышный рык, больше похожий на ворчание. Его золотистые глаза, обычно полные циничного блеска, теперь сузились, став двумя тонкими щелями. Он обнюхивал воздух, его ноздри вздрагивали.

— Он уже здесь, — произнёс Лис, и его голос потерял привычную насмешливую нотку, став плоским и опасным. — Не прячется за картинками. Не шепчет сладкие лжи. Он просто… ждёт. Ждёт, пока мы сами не подойдём к кормушке.

— Кто? — резко спросил Лэй Цю, наконец отрывая взгляд от внутренних видений.

— Тот, кто ест то, что остаётся после таких, как предыдущий, — ответил Лис, жестом указывая на серебристую пыль. — Мастер Миражей кормил надеждами и страхами. Этот… он питается тем, что остаётся после того, как надежды и страхи кончаются. Пустотой. Усталостью. Отчаянием. Он — Господин Голодных Зеркал. Ненасытный.

Едва он произнёс это имя, как геометрический узор на полу вспыхнул тусклым, похожим на лунный, светом. Свет не рассеивал тьму под потолком, а, наоборот, делал её ещё более густой, подчёркнутой. И из этой тьмы, из самых теней, начали спускаться зеркала.

Они появлялись бесшумно, возникая из ничего. Их рамы были из чёрного, матового камня или потускневшего, почти чёрного металла. Стекла — абсолютно чёрные, бездонные, не отражающие ничего из того, что было перед ними. Они медленно опускались и зависали в воздухе на разной высоте, образуя лабиринт. Лабиринт без стен, где стенами становилось собственное отражение.

И тогда в центре этого рождающегося лабиринта проявился он.

Господин Голодных Зеркал не был существом в привычном понимании. У него не было постоянной формы. Он был — отражением. Искажённым, пугающим, но отражением того, кто на него смотрел.

Для Лэй Цю он предстал как его собственный силуэт, но одетый в истлевшие, пропитанные кровью доспехи, с лицом, скрытым глубоким капюшоном, из которого лилась нескончаемая струя чёрного песка — песка времени, который он носил в себе. И этот песок не уходил в пол, а медленно кружился вокруг фигуры, образуя марево конечности, забвения.

Для Костореза это была гигантская, абстрактная скульптура, собранная из тысяч костей, но кости эти были не белыми, а жёлтыми, потрескавшимися, покрытые червоточинами. Они не были сложены в форму, а хаотично двигались, терлись друг о друга с тихим, противным скрежетом, источающим пыль тления.

Для Эхо он выглядел как идеальная, но абсолютно пустая сфера из хрусталя, внутри которой плясали зарницы пойманного, угасающего света. Сфера была прекрасна и мертва, как глаз мертвеца.

Для Первого Шага Ненасытный принял облик гигантской, измождённой лисы-скелета, обтянутой высохшей, потрескавшейся кожей, с пустыми глазницами, в которых горели лишь два крошечных, жадных огонька. В пасти у неё не было зубов — лишь бесконечно глубокий, чёрный провал.

Он был уродливой пародией на каждого из них. Их тенью, их изнанкой, их самым глубоким измождением.

— Смотри… — прошипел он. Но голос его был не единым. Это был хор шёпотов. Шёпот Лэй Цю, уставший до беспамятства. Скрип костей Костореза. Тихий звон угасающей Эхо. Хриплый рык Лиса. — Смотри в свои зеркала. В них — твоя правда. Единственная, что останется в конце.

Одно из ближайших зеркал, чёрное и безжизненное, вдруг ожило. Его поверхность задрожала и стала прозрачной, как вода в колодце. И каждый увидел в нём себя. Но не себя настоящего, а себя… истощённого.

Лэй Цю увидел своё отражение — не воина, а дряхлого старика, с лицом, покрытым морщинами, с потухшими глазами, в которых не осталось ни силы, ни воли, ни памяти об Ань Ду. Он стоял, сгорбившись, опираясь на свой меч, который был теперь не оружием, всего лишь палкой для ходьбы. В этом отражении не было ни боли, ни ярости — лишь пустота полного, абсолютного выгорания. Конца, растянутого на вечность.

И в тот момент, когда он увидел это, Лэй Цю почувствовал, как из него что-то вытягивается. Не сила, не энергия — что-то глубокое, основополагающее. Острая, пронизывающая усталость, какой он не чувствовал никогда, прокатилась по его телу. Его плечи непроизвольно ссутулились. Меч в ножнах стал на мгновение тяжелее. Это было едва уловимо, но он почувствовал это. Взгляд в зеркало отнял у него крупицу его воли, его духа.