Наследие разбитых зеркал

Том 7: Последнее Отражение. Часть 1: Шрамы мира. Пролог: 10 лет тишины

Тишина, пришедшая после падения Владык, была не благословением, а иной формой пытки. Это была не тишина покоя, а тишина истощения. Тишина контузии, поразившей самое сердце мироздания. Десять лет — ничто для вечности, но для мира, пытающегося зализать раны, это был целый век.

Мир был изранен. Это уже не была метафора. Шрамы проступали на самом лице реальности. Небо, особенно в тех местах, где бушевали последние битвы, было похоже на потрескавшуюся глазурь на старом пироге. Сквозь эти трещины порой сочился не свет, а нечто иное — то свинцово-серый туман, то мерцающие сполохи, не отбрасывающие теней, то звенящая, абсолютная пустота. Эти разрывы были непредсказуемы и смертельно опасны. Пройти сквозь них могло означать оказаться во вчерашнем дне, или в завтрашнем, или в месте, где понятия «вчера» и «завтра» потеряли всякий смысл. Иногда сквозь них что-то просачивалось обратно — странные, недолговечные твари из чистой энергии или обломков забытых воспоминаний.

Земля тоже носила следы войны. Ландшафты изменились до неузнаваемости. Стеклянные пустыни, где песок сплавился в гладкие, волнистые плоскости, тянулись на многие лиги. Леса из кристаллических деревьев, тихо звенящих на ветру, росли там, где раньше шумели листвой дубы и сосны. Вода в некоторых озёрах стала густой, как ртуть, и отражала не то, что было над ней, а то, что могло бы быть, или то, что было давно. Воздух в таких местах пах озоном и статикой, и дышать им было тяжело.

Но самые страшные изменения произошли с людьми.

Война с силами, отрицающими саму жизнь, оставила свой след на побеждённых. Реальность была фрагментирована, и её осколки впивались в души и тела выживших. Начались мутации. Не всегда уродливые, но всегда пугающие.

Некоторые обрели странные способности. Одни научились читать отголоски мыслей, как другие читают книгу, — их называли «Эхами». Другие могли на ощупь определять «возраст» вещи, чувствовать боль, которую она пережила, — это были «Чувствительные». Третьи, «Призраки», могли на несколько мгновений становиться невидимыми или проходить сквозь материю, рискуя навсегда затеряться в ином измерении. Дети, рождённые после войны, часто приходили в мир с отметинами: серебристой кожей, глазами без зрачков, что видели мир в ином спектре, или способностью говорить с механизмами, давно умолкшими.

Но были и другие. Те, кто слишком долго смотрел в бездну. Кто был затронут тенью Владык или отражением того самого Зеркала, что висело на севере, напоминая о цене победы. Они не обретали сил. Они теряли себя. Медленно, неотвратимо, они превращались в Теней.

Это не было мгновенным проклятием. Это был процесс. Сначала человек начинал бледнеть, терять вес, становиться полупрозрачным на ярком свету. Затем его черты начинали расплываться, как утренний туман на воде. Они начинали избегать прямого света, их голоса становились тише, а сами они — холоднее на ощупь. Они начинали забывать — сначала мелкие детали, потом имена, потом самих себя. И в конце концов от них оставалась лишь бледная, безликая тень, блуждающая по руинам, не помнящая ни прошлого, ни цели, ведомая лишь смутными остаточными инстинктами. Говорили, что иногда в лунные ночи эти Тени собираются вместе и молча смотрят на своё отражение в воде, как будто пытаясь вспомнить, кем они были.

Из-за этой напасти, из-за памяти о Зеркале, что поглотило Владык, и из-за самой природы войны, что велась с отражениями и иллюзиями, зеркала оказались под запретом. Повсеместным, строжайшим, доведённым до абсурда.

Решение было принято на первом же Соборе Выживших, в самом начале этой хрупкой, новой эры. Его поддержали все, кто помнил ужас армий Теней, соблазнительный шёпот Мастера Миражей и леденящую душу пустоту Господина Голодных Зеркал. Зеркала были объявлены орудием врага, источником скверны, дверью в безумие.

По всему миру началась «Великая Чистка». Зеркала выносили из домов и разбивали молотами. Витрины магазинов, некогда сиявшие стеклом, заколачивали досками. Полированные поверхности стачивали, чтобы они не могли дать чёткого отражения. Озёра и реки, в спокойной воде которых можно было увидеть своё лицо, объявлялись проклятыми местами, и к ним боялись подходить. Люди отворачивались от луж, старались не смотреть на отполированный металл, избегали всего, что могло показать им их собственное лицо.

Страх перед отражением стал новой религией, новой нормой жизни. Родители пугали детей: «Не смотри в гладкую воду, а то тень заберёт тебя!» Девушки, желавшие узнать, как выглядят, могли полагаться лишь на смутные описания подруг или на ощупь, рисуя в воображении свой образ, всегда неточный, всегда несовершенный. Люди разучились узнавать себя. Они знали себя лишь по внутреннему ощущению, по памяти, по реакции других. Собственное лицо стало для них тайной, запертой в прошлом.

Это породило новую форму безумия — «зеркальную тоску». Люди, особенно старые, помнившие мир до войны, сходили с ума от желания увидеть себя. Они тайком пытались полировать куски металла, искали уцелевшие осколки стекла, часами могли смотреть на искажённые, дрожащие отражения в бурлящей воде рек. Некоторые утверждали, что видели в таких отражениях не себя, а кого-то другого — ушедших любимых людей или, что страшнее, самих себя, но иных, из других миров, смотрящих на них с ненавистью или тоской.

Мир затаился. Он не восстанавливался — он выживал. Люди ютились в маленьких, слабых поселениях, окружённых со всех сторон непредсказуемой, изменённой реальностью. Они боялись не только мутантов и Теней — они боялись самих себя. Собственных отражений. Собственных воспоминаний. Собственной природы, которая оказалась столь хрупкой, что её могло сломать простое любопытство, простое желание увидеть себя.

И над всем этим, на самом севере, в месте, куда боялись ступить даже самые отчаянные, висело оно — Зеркало Вечной Охоты. Его нельзя было увидеть с земли, но все знали, что оно есть. Оно было частью нового неба, новой реальности. Чёрная, бездонная дыра, обрамлённая резными фигурами вечно бегущих зверей. Иногда, в особо ясные ночи, оно мерцало, и тогда по земле пробегала дрожь, а все Тени в радиусе сотен ли замирали и начинали тихо выть, обращая свои безликие лица на север.