Наследие разбитых зеркал

Глава 1: Проклятые из тихой деревни

Деревня называлась Пристанище. Ирония названия была горькой, но точной. Она не была пристанью для кораблей — она была последним причалом для тех, кому некуда было больше плыть. Затерянная в предгорьях, куда даже искажённая реальность наведывалась редко, она жила в состоянии глухой, упрямой осады. Не против монстров или Теней — против памяти. Против внешнего мира.

Дома здесь были неказистыми, сложенными из грубого камня и тёмного дерева, с наглухо заколоченными окнами. Дымоходы дымили густо, почти жадно, словно пытались окутать поселение дымовой завесой, скрыть его от всего и ото всех. Жители, человек тридцать, не больше, двигались по узким улочкам быстро, с опущенными головами, избегая лишних взглядов и слов. Они не доверяли ни небу, с его коварными трещинами, ни земле, хранящей отголоски прошлых бед, ни друг другу. Особенно — друг другу.

И больше всего они не доверяли им. Проклятым.

Их дом стоял на отшибе, у самого подножия горы, где лес уже начинал теснить слабые попытки людей окультурить землю. Не дом — скорее, хижина, такая же неказистая и приземистая, как все остальные, но отстоящая от них на добрых пятьсот шагов. Дистанция, установленная молчаливым соглашением. Они платили за кров и еду не монетами — монеты давно потеряли ценность, — а работой. Лэй Цю колол дрова, чинил заборы, его нечеловеческая сила и выносливость находили здесь скудное, но применение. Ань Ду помогала по хозяйству, ткала, лечила травами — её божественная память, хоть и потускневшая, всё ещё хранила знания тысячелетий.

Но платили они и другой ценой — ценой изоляции. Их боялись. В них видели не спасителей, а ходячее напоминание о том, чего едва удалось избежать. Их тихое присутствие на окраине было таким же знаком деревни, как и заколоченные окна — знаком того, что здесь помнят. И боятся.

Лэй Цю вышел из хижины на рассвете. Воздух был холодным и колким, пах хвоей и дымом. Он сделал глубокий вдох, и его лёгкие, привыкшие к разреженному воздуху высот и ядовитым испарениям полей боя, без усилий приняли эту грубую чистоту. Он выглядел… обычным. Постаревшим. Его лицо, когда-то бывшее маской ярости и боли, теперь было просто измождённым лицом мужчины с морщинами у глаз и сединой в чёрных, всё ещё густых волосах. Но в его движениях была странная, механическая точность. Он брал топор, и его руки сами находили идеальный хват, его мышцы сами напрягались с нужным усилием, его взгляд сам вычислял слабое место в полене. Это была работа чистая, простая. В ней не нужно было чувствовать. Только делать.

Он занёс топор и рубанул. Полено с тихим щелчком раскололось на две идеальные половины. Затем ещё одно. И ещё. Ритм его работы был нечеловечески совершенным. Не было ни лишнего движения, ни промедления, ни усталости. Это был танец без музыки, исполняемый по давно заученным, выверенным до микрона шагам.

Из хижины вышла Ань Ду. Она несла два деревянных ведра, чтобы набрать воды из ручья. Она тоже изменилась. Её божественная стать ушла, оставив после себя хрупкую, почти девичью фигурку. Её лицо, лишённое сияния бессмертия, было милым, но изрядно потертым жизнью. На виске белел старый шрам, а руки были шершавыми от работы. Но глаза… глаза были прежними. Большими, тёмными, бездонными. В них жила вся память мира, который она потеряла, и вся боль того, что обрела.
Она поставила вёдра и посмотрела на Лэй Цю. Смотрела долго, с тихой, привычной грустью. Она видела не просто мужчину, колющего дрова. Она видела пустоту. Идеально отлаженный механизм, в котором не осталось ни искры того дикого, живого огня, что когда-то согревал её ночами. Он был цельным. Цельным Воином. Цельной Памятью. И абсолютно пустым внутри.

Он закончил с поленьями, аккуратно сложил их в поленницу и повернулся к ней. Его взгляд скользнул по ней, задержался на вёдрах.
— Я принесу воду, — сказал он. Его голос был ровным, без интонаций. Он не предлагал. Констатировал.

— Я сама, — мягко ответила она. — Мне нужно размять ноги.

Он кивнул, не настаивая, и принялся точить топор на камне. Свист стали о камень был единственным звуком, нарушавшим утреннюю тишину.

Ань Ду вздохнула, подняла вёдра и пошла по тропинке к ручью. Это был их утренний ритуал. Молчаливое распределение обязанностей. Молчаливое избегание. Они жили вместе, делили кров, еду, постель. Но между ними лежала пропасть шириной в десять лет тишины и одну страшную жертву.

Она шла, и её мысли уносились в прошлое. Она помнила всё. Каждую улыбку, каждую боль, каждый миг их странной, прекрасной и ужасной любви. Она помнила его ярость и его нежность. Его дикость и его преданность. Она помнила, как он пел ту дурацкую песенку, и как его голос срывался от смеха.

Теперь он не смеялся. Он не пел. Он… функционировал.

Иногда, по ночам, просыпаясь от кошмаров, она слышала, как он говорит во сне. Чётко, ясно, без эмоций, он перечислял тактические схемы, слабые места противников, исторические даты сражений, давно забытых всеми. Его память, лишённая фильтра чувств, была идеальным, бездушным архивом. И это было страшнее любого крика.

Она вышла к ручью. Вода здесь была чистой, холодной и, слава Богу, обычной. Она не отражала ничего, кроме клочка неба и склонившихся над ней ветвей. Ань Ду опустилась на корточки, зачерпнула воду ладонями, умылась. Холод заставил её вздрогнуть, и это было хорошо. Это напоминало, что она жива.

И тут она услышала шаги. Быстрые, лёгкие. Она обернулась.

На опушке стояла девочка, лет восьми. Лина, дочь кузнеца. В руках она сжимала пучок полевых цветов, таких же бледных и невзрачных, как и всё в этом мире. Девочка смотрела на Ань Ду широко раскрытыми глазами. Не со страхом, как другие дети, а с жгучим, ненасытным любопытством.

— Тетя Ду, — прошептала девочка. — Тебе цветы.

Ань Ду медленно выпрямилась. Она не знала, как реагировать. Дети деревни обходили их стороной, шарахались от Лэй Цю, как от огня.
— Зачем? — спросила она, и её голос прозвучал хриплее, чем она хотела.