Наследие разбитых зеркал

Глава 2: Мальчик, который видел истину

Мельница стояла на отшибе, у самого края деревни, где ручей, крутивший её лопасти, замедлял свой бег перед тем, как уйти в тёмный, непроходимый лес. Это было массивное, почерневшее от времени и сырости сооружение, всегда полное шума воды, скрипа дерева и густой мучной пыли. Место жизни, места труда. Теперь оно было местом тишины.

Толпа уже собралась. Человек двадцать, почти все взрослые жители Пристанища, стояли в отдалении, образовав полукруг. Они не шумели, не переговаривались. Они просто стояли и смотрели на запертую дверь мельницы с одинаковым выражением на лицах — смесью страха, суеверного ужаса и брезгливого ожидания. В их руках были зажаты вилы, топоры, дубины — не для атаки, а для защиты. Щит из дрожащих сердец и дрожащего железа.

Староста Гу, подойдя к толпе, сделал широкий, неловкий жест в сторону Лэй Цю и Ань Ду.
— Вот… Они пришли. Теперь они разберутся.

Толпа молча расступилась, пропуская их к передней линии. Взгляды, устремлённые на них, были тяжёлыми, как камни. В них не было надежды. Был лишь холодный расчёт: пусть чужаки лезут в пасть к зверю первыми.

Лэй Цю оценил обстановку одним беглым, профессиональным взглядом. Положение местности, возможные пути отхода, состав «толпы» — потенциальную угроза или потенциальную помеху. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Что произошло? — спросил он, и его голос, лишённый эмоций, прозвучал громко в звенящей тишине.

— Мальчик, — просипел кто-то из толпы. — Син… её мальчик. Он там.

— Он… он не такой, — добавила другая женщина, пряча лицо в платок. — Он с утра туда зашёл и не выходит. И оттуда… звуки.

Лэй Цю повернулся к двери. Он прислушался. Из-за толстых досок доносился не скрип механизмов. Доносилось пение. Тихое, неуверенное, детским голоском. Мальчик напевал какую-то простую, незатейливую мелодию. Но в его тоне была странная, отрешённая уверенность.

— Он пел уже час, — сказал Гу, поёживаясь. — И… и он вещи говорит. Страшные вещи. О прошлом. О… о вас.

Лэй Цю кивнул. Он сделал шаг к двери, но Ань Ду опередила его. Она положила ладонь на шершавую древесину.
— Подожди, — тихо сказала она ему. — Дай мне.

Она чувствовала это. Не угрозу. Не безумие. Что-то иное. Что-то хрупкое и важное.

Она толкнула дверь. Она не была заперта.

Внутри было темно и пыльно. Лучи заходящего солнца пробивались сквозь щели в стенах, освещая миллионы кружащихся в воздухе мучных частиц. Воздух был густым и сладковатым на вкус. Огромные деревянные шестерни замерли, и на них лежал толстый слой белой пыли, словно мельницу заморозили в самый разгар работы.

И в центре этого застывшего царства, на ящике с мукой, сидел мальчик. Ему на вид было лет десять. Он был худым, бледным, с вьющимися темными волосами. Он сидел, поджав под себя ноги, и смотрел в пустоту перед собой. Его глаза… его глаза были молочно-белыми, без зрачков, без фокуса. Он был слеп.

И он пел. Его тонкий голосок выводил незатейливую мелодию, слова которой были просты и странны:

«Колесо вертится, вода бежит,
Память точит камень, никто не спит.
Тень за пазухой, свет впереди,
Кто себя потерял, тот себя найди.»

Услышав скрип двери, он замолк и повернул голову в их сторону. Его слепые глаза казались способными видеть сквозь мрак и пыль.
— Пришли, — сказал он просто. Его голос был чистым и звонким. — Я вас ждал.

Лэй Цю вошёл следом за Ань Ду, его рука по-прежнему лежала на эфесе. Его взгляд сканировал помещение, ища скрытую угрозу, ловушку, обман.

— Мальчик, — сказала Ань Ду мягко, делая шаг вперёд. — Тебя зовут? Твоя мать волнуется.

— Меня зовут Эхо, — ответил мальчик. — Но это не важно. Важно то, что вы пришли. Я вас звал.

— Как? — спросил Лэй Цю, его голос прозвучал как щелчок замка.

— Я пел, — улыбнулся Эхо. — Песню, которую она напевала тебе. Помнишь? Когда ты был другим. Когда у тебя внутри жила рыжая пляска.

Лэй Цю замер. Это было… невозможно. Эту песенку знали только они двое. Та самая, дурацкая, нелепая песенка Ань Ду.

— Что ты такое? — прошептала Ань Ду, и в её голосе прозвучал страх, но не тот, что был у людей снаружи. Страх перед чудом.

— Я тот, кто не видит, — сказал Эхо. Он сполз с ящика и сделал несколько шагов к ним, его движения были удивительно уверенными для слепого. — Поэтому я вижу то, что другим не дано. Они смотрят глазами и видят лица. Видят шрамы. Видят… отражения. А я… я вижу души.

Он остановился перед ними, его белёсые глаза скользили по их лицам, не видя их, но видя что-то гораздо более глубокое.
— Вы… вы похожи на два сломанных дерева, — сказал он. — Вы стоите вместе, но не даёте друг другу тени. Вы боитесь прикоснуться ветвями, чтобы не повредить друг друга. А внутри… внутри тебя горит. Так ярко. Так больно.

Лэй Цю стоял не двигаясь. Логика его разума дала сбой. Это не вписывалось ни в одну тактическую схему, ни в один известный ему феномен.
— Ты контактировал с аномалией? — спросил он жёстко. — С разломом? Что ты видел?

— Я видел тебя, — повернулся к нему Эхо. — Я видел, как ты бежал по полю. Ты был молод. Ты был напуган. Ты спрятался. И тебе было так стыдно. Но это был не ты один. Это был ты и он. Тот, кого ты потерял. Рыжая пляска. Он был с тобой тогда. Он говорил тебе бежать. Он спас тебя. А ты его ненавидел за это.

Лэй Цю отшатнулся, словно от удара. Его идеальная, выверенная память выдала ему тот самый день, тот самый позорный момент с кристальной ясностью. И да… глубоко внутри, под слоями вытесненной боли, он услышал тот самый, давно забытый шепот инстинкта, тот самый изначальный страх, что кричал ему: «БЕГИ!»

— Молчи, — прошипел он, и в его голосе впервые за долгие годы прозвучала грубая эмоция. Ярость. Испуг.

— А ты, — Эхо повернулся к Ань Ду, и его лицо озарилось улыбкой. — Ты… ты как звезда, что упала на землю и забыла, как светить. Ты так сильно пыталась быть тёплой. Быть человеком. Но внутри ты вся из света. Холодного, старого света. И он тебя пугает. Ты боишься, что если ты его выпустишь, ты снова станешь… одинокой.