Наследие разума

Глава 22

Тяжёлое, липкое нечто, отдающее запахом гнили и сырости, прилипло к щеке Вилиура. Он попытался открыть глаза, но веки будто свинцом налились. Мир вокруг был размыт, как старинная акварель, но постепенно сквозь мутную пелену проступали очертания и полумрак — давящий, влажный, обволакивающий.

Его ноги ныли, горели, протестуя против любого движения. Попытка подняться обернулась пронзительной, резкой болью, заставившей Вилиура сдавленно простонать. Он ощутил холодный, влажный камень под спиной, на котором лежал, и с трудом сфокусировал взгляд. Воздух был тяжёлым, насыщенным запахом разложения — дурманящим, тошнотворным ароматом гниющей плоти, приправленным едким амбре несчетного войска мух, жужжавших вокруг с назойливой настойчивостью.

Они кружились в мерцающем свете, как невидимые вихри. Пол пещеры был усыпан костями — белыми, желтоватыми, почерневшими от времени и влаги. Не просто костями — скелетами, даже фрагментами скелетов различных животных, брошенными в хаотичном беспорядке. Челюсти, ребра, бедренные кости — все было рассеяно по каменному полу, как если бы жестокий и бездушный художник раскидал свои жуткие этюды. Многие кости были разломаны и изуродованы. На некоторых виднелись следы острых зубов.

Но что больше всего поразило Вилиура, так это то, что среди костей валялись останки небрежно обкусанных конечностей ещё с плотью. Точнее, конечности различных животных, но с вырванными кусками мяса. Создавалось впечатление, что здесь праздновал оргию некий зверь, не просто пожирающий свою добычу, а истязающий её, прежде чем отправить на это костное ложе.

Свет от входа проникал примерно на пятьдесят шагов вглубь пещеры, освещая это жуткое зрелище. А дальше начиналась непроглядная тьма, чёрная, бездонная, как пасть монстра, готового поглотить всё на своем пути. Что было за этой темнотой, рассмотреть было невозможно. Вилиур находился посередине пещеры, в сердце этого кошмарного места, окружённый тишиной, нарушаемой лишь жужжанием мух и глубоким, давящим чувством ужаса. Его тело болело, душа страшилась, а в голове звучала лишь одна мысль: как отсюда выбраться.

Но наедине со своими мыслями ему пришлось быть недолго: на входе в пещеру появилось то самое существо, фигура, больше похожая на воплощение кошмарного сна, чем на что-либо человеческое. Женщина, если это можно было назвать женщиной, шла к нему грузной походкой, её лицо, искаженное звериной гримасой, было обрамлено спутанными, лохматыми волосами. В её руке висела туша горного козла. Она подошла к Вилиуру, и он увидел, как пальцы этой женской особи, похожие на когтистые лапы хищника, с ужасающей лёгкостью отрывают от туши заднюю ногу вместе с мясом.

Запах крови, резкий и приторно-сладкий, ударил в ноздри Вилиура, смешиваясь с уже привычным ароматом гнили и разложения. Существо, проворно как рысь, откусило большой кусок сырого мяса, прожевало его с глухим чавканьем и с непередаваемым жестоким удовлетворением бросило оставшуюся часть ноги к ногам Вилиура. Рычание, низкое и глубокое, как рык какого-то древнего монстра, прозвучало в пещере, не оставляя сомнений в её намерениях. Не приглашение, а прямое приказание ему есть то, что было брошено.

Голод, мучительный и неумолимый, еще со времён, как он начал взбираться в гору прогрыз в животе Вилиура пропасть. Поэтому он схватил брошенную ногу, пальцы его дрожали от голода и ужаса, и он жадно, как одичавший зверь, впился зубами в сырое мясо. Вкус был отвратительным — пресный, отдающий кровью и землёй, но в этот момент он был лучшим, что Вилиур пробовал за последние невыносимо долгие дни. Он жевал и глотал, не чувствуя ничего, кроме нарастающего удовлетворения от утоления голодной муки.

Когда он насытился, дожёвывая последний кусок, то осмелился поднять взгляд. Существо, из глубин которого извергалось злобное звериное дыхание, находилось уже рядом, его глаза горели нездоровым блеском. Затем с ужасающей силой женщина ударила Вилиура по голове, и мрак снова поглотил его сознание.

В следующий раз Велиур очнулся ночью от грохочущего храпа, глубокого, землистого, напоминающего скрежетание громадных камней, сминаемых невидимой силой. Воздух был густой, сырой, пахнущий плесенью и чем-то невыразимо отталкивающим, затхлым дыханием древнего зла. Едва различимое свечение звёзд просачивалось сквозь вход пещеры. Его сердце билось в груди, будто загнанная в ловушку птичка, его сломанные ноги пульсировали резкой болью. Неподалеку от себя он увидел звероподобную женщину, издающую тот самый рык, который разбудил его. Она казалась неподвижной, безжизненной.

Осторожно, с бережностью изувеченного, Вилиур сделал первое движение. Наступила тишина, храп прекратился. Глубокая, давящая, пронизывающая тишина, от которой волосы встали дыбом. Ледяной холод, пронизывающий до костей, пробежал по его телу. Он замер, прислушиваясь, каждая жилка в нём напряглась, каждый мускул сжался в ожидании неизбежного.

Затем храп возобновился. Но он изменился. Стал медленнее, глуше, более тягучим, напоминающим злобное шептание, предвещающее конец. Вилиур решил рискнуть. Он начал медленно ползти, каждая миллиметровая попытка сопровождалась невыносимой болью в изуродованных ногах. Казалось, кости его тела рассыпались на осколки. Но он полз, полз упорно, заставляя себя двигаться, толкаемый жаждой выжить, жаждой увидеть ещё раз солнце.

Выход казался так близок. Он теперь мог почувствовать холодный ветер, залетающий снаружи, он уже практически дотянулся до холодного камня на выходе из пещеры. И в этот самый момент он почувствовал некое подавленное содрогание земли, некую прелюдию к ужасу. Вилиур медленно повернул голову.

Над ним, на расстоянии вытянутой руки, стояло существо. Её рот, как огромная пропасть, полная тьмы, раскрылся в ужасающем оскале, обнажив все три ряда острых, как лезвия, зубов. Зубы, похожие на отполированные осколки сверкающего обсидиана. Из глубины этого рта исходило дурное дыхание, пахнущее гниющей плотью и кровью.

Удар. Грохочущий, невероятно сильный, значительно сильнее предыдущего. Вилиур почувствовал только резкую, нестерпимую боль, разорвавшую его сознание в клочья. И снова в глазах темнота, бескрайняя, глубокая, и ничего, кроме неё.