Наследие разума

Глава 30

Летели дни, сплетаясь в недели, а недели — в месяцы, которые отмеряли неспешный ход годами, и вот уже пять золотых осеней сменились пятью хрустальными зимами, пятью жемчужными веснами и пятью знойными летними сезонами. Время, этот неумолимый, но искусный ткач, соткал из мимолетных мгновений целую эпоху в жизни двух маленьких малышей. Пять лет — это целая вечность для тех, кто лишь недавно распахнул глаза навстречу огромному, неизведанному миру.

Словно два нежных ростка, пробивающихся сквозь толщу земли к солнцу, мальчик и девочка тянулись к жизни, впитывая каждый её луч, каждый звук, каждое дуновение ветерка. Их шаги, некогда неуверенные и робкие, как попытки птенца покинуть гнездо, теперь обрели твёрдость и лёгкость. Маленькие ножки теперь без устали топтали мягкую траву лугов, шлёпали по теплым лужам после летнего дождя и с восторгом хрустели первым осенним инеем. Они научились не просто ходить, но бегать наперегонки с ветром, взбираться на невысокие холмы, откуда мир казался ещё более необъятным и манящим, и танцевать под музыку природы, которую слышали только их детские сердца.

Их лепет, поначалу похожий на журчание ручейка или щебет птиц, постепенно обретал осмысленность, превращаясь в полноводную реку слов. Из отдельных звуков, как из драгоценных камушков, они складывали первые слова. А потом слова полились неудержимым потоком, наполняя дом смехом, вопросами, нескончаемыми историями о маленьких открытиях. Мир вокруг оживал в их рассказах, приобретая новые краски и смыслы. Они научились не просто говорить, но выражать свои мысли, делиться радостями и печалями, спорить и мириться, открывая для себя удивительную магию человеческого общения.

И по мере того, как крепли их тела и обогащался внутренний мир, расцветала и их красота, данная им природой и согретая любовью. Будто два диковинных цветка, взращенных на благодатной почве, они радовали глаз своей неповторимостью. Данные им имена отражали их суть, имена, что звучали как музыка, как обещание будущего. Мальчика нарекли Абалином, а девочку — Рухель.

Абалин, очень крупный и пухлый малыш, рос не по дням, а по часам. Его стать была воистину могучей: высокий, тучный, широкоплечий и толстопузый. В свои пять лет он казался маленьким гигантом, в котором дремала недюжинная сила. Тело его, было хоть и округлое, но обещало будущую мощь и было налито здоровьем и жизненной энергией. А волосы! О, это была целая копна огненно-рыжих кудрей, пылающих на солнце, словно языки пламени, словно закатное зарево, пойманное его буйной шевелюрой. Они обрамляли лицо, на котором светились два широких, голубых озера чистейшей небесной лазури — его глаза. В этих голубых, как весеннее небо, глазах отражалась вся глубина его души, вся её первозданная чистота. Смотрели они на мир с удивительной прямотой и открытостью, не зная лжи и притворства. Абалин рос воплощением честности, таким кристально чистым, что любая фальшь тускнела рядом с ним. Справедливость была для него не пустым звуком, а внутренним компасом, по которому он сверял каждый свой поступок. Его душа была распахнута навстречу миру, как гостеприимный дом, где каждому найдется место и доброе слово. А сердце… сердце его было огромным и невероятно добрым, способным вместить в себя всю любовь и сострадание мира. Оно билось в унисон с каждым страданием, отзывалось на каждую радость, и не было в нем места злобе или зависти. Он был тем солнцем, которое согревает всех вокруг, не требуя ничего взамен.

Рухель же была подобна изящному цветку, сотканному из лунного света и утренней росы. Ее красота была утонченной и грациозной, движения плавными и легкими, как танец мотылька. Её детская фигурка уже была элегантной и очень гибкой. Но главной драгоценностью были волосы — густые, пышные, они ниспадали на плечи и спину тяжёлым чёрным шелком, отливая в лучах света глубоким вороным крылом. В них, казалось, запуталась сама ночь, таинственная и манящая. Глаза были двумя яркими изумрудами, сверкающими из-под завесы длинных ресниц. Их ярко-зелёный цвет был полон жизни, энергии и какой-то колдовской притягательности. Взгляд их был выразительным, то лукавым, то задумчивым, то озорным, способным передать малейшие оттенки её настроения. Тонкий, изящно очерченный носик придавал личику особое очарование. Но за этой внешней хрупкостью и изяществом скрывался характер на удивление смелый и решительный. Рухель не знала страха, она с отвагой бросалась навстречу приключениям, которые её неугомонная натура искала повсюду. Была в ней искорка озорства, неутолимая жажда проказ и шалостей. Она обожала немного похулиганить, испытать границы дозволенного, внести в размеренный ход жизни элемент весёлого хаоса. Её смех, звонкий и заразительный, как перезвон колокольчиков, часто раздавался там, где затевалась очередная невинная, но увлекательная проделка. Она была живым ураганом, бушующим и неукротимым, привносящим в мир яркость и движение.

Так, рука об руку, ступали по земле Абалин, воплощение силы и доброты, и Рухель, олицетворение изящества и неукротимого духа. Два разных мира, два непохожих характера, но связанные невидимой нитью детства, они росли, познавая мир и самих себя, готовясь к тем испытаниям и радостям, что готовила им судьба. Пять лет пролетели, как один миг, оставив после себя шлейф тёплых воспоминаний и заложив фундамент их будущих жизней.

Адель, слегка склонив свою голову, с той особенной, просветленной нежностью, что озаряет лица лишь истинно любящих родителей, смотрел, как их младшенькие — два неугомонных, звонкоголосых солнышка, два щебечущих воробушка — играют друг с другом. Их заливистый, беззаботный смех, чистый, как родниковая вода, рассыпался вокруг, взлетал к верхушкам деревьев и, казалось, заставлял даже старую яблоню, растущую около их дома, улыбаться каждой своей морщинистой веточкой. Рядом, почти касаясь его могучего плеча своим, более хрупким, сидела Еуриэль. Лёгкая, умиротворенная улыбка, как тёплый отблеск далёкого, но такого родного костра, озаряла её чуть утомлённое, но прекрасное лицо, когда она переводила свой сияющий, полный безграничной любви взгляд с резвящихся на изумрудной траве малышей на Аделя, угадывая в его молчании целую гамму чувств.