Наследие разума

Глава 36

Багряное око светила, утомившись дневными трудами, лениво и неумолимо погружалось за кромку темнеющего горизонта, уступая владениям ночи. Последние золотисто-алые вспышки на небесах, завершающие вздохи угасающего дня, таяли, растворяясь в наступающей ночи. Тьма, густая, как смола, вязкая и всепоглощающая, начала триумфальное шествие, заливая мир чернилами неизвестности. Она кралась по земле, пожирая очертания знакомых предметов, превращая уютный дворик и деревья в зловещие, бесформенные тени. Лишь звёзды, далёкие и холодные, бриллиантовой крошкой рассыпанные по бездонному бархату небес, равнодушно взирали на земную суету. Их мерцание казалось не утешением, а ледяным отблеском вселенского безразличия.

В этот самый час, когда тишина становилась почти осязаемой, нарушаемая лишь шёпотом ветра в ветвях да ночными шорохами, в дверь, едва не сорвав её с петель, ворвался Адель. Его грудь вздымалась так, будто он только что вынырнул из глубокой пучины, отчаянно хватая ртом воздух. Лицо, обычно уверенное и спокойное, было бледным, как полотно, испещрённое бисеринками пота, стекавшими по вискам и щекам, смешиваясь с пылью его пути. Одежда была измята, кое-где порвана цепкими ветками, а в расширенных, обезумевших глазах плескался ужас — тот самый, что лишает разума и заставляет сердце биться неистовым, оглушающим барабаном в груди.

Он влетел в дом, не замечая привычных деталей обстановки, его взгляд метался, ища Еуриэль. Нашел её на кухне, где она, закончив вечерние хлопоты, умиротворенно раскладывала в глиняную чашу последние спелые яблоки и груши — румяные, сочные, пахнущие солнцем и садом. Этот островок покоя и обыденности лишь усилил контраст с той бурей, что бушевала в душе Аделя.

Не находя слов, не в силах совладать с прерывистым дыханием, он рухнул на пол, и сердце его, казалось, вот-вот вырвется из груди, бешено колотясь о рёбра. Слова, которые он должен был произнести, застревали в горле колючим комом.

— Еуриэль… — выдохнул он наконец, и голос его был чужим, хриплым, надтреснутым, как старый колокол. Он сделал ещё одну судорожную попытку вдохнуть. — Дети… наши дети… они пропали.

Мгновение тишины, гулкой и страшной, повисло в воздухе. Потом еще один рваный вздох.

— Я… я не могу их найти. Нигде.

Еуриэль, застывшая с последним яблоком в руке, медленно повернула голову. Глиняная чаша, символ домашнего уюта и изобилия, вдруг показалась ей непомерно тяжёлой. Пальцы ослабели, выпустили её, и с глухим, отчаянным звоном чаша рухнула на деревянный пол. Яблоки и груши, как испуганные живые существа, раскатились во все стороны, яркими пятнами нарушая сумрак комнаты. Этот звук, резкий и окончательный, стал ужасным звоном по её спокойствию.

Ледяная волна страха, поднявшись откуда-то из самых глубин её существа, окатила Еуриэль с головы до ног, парализуя волю, замораживая кровь в жилах. Мир сузился до искажённого лица Аделя и рассыпанных по полу фруктов.

— Как… пропали? — её голос был едва слышным шепотом, тонким, как паутинка, готовым оборваться от малейшего дуновения. Она не верила. Она отказывалась верить. Этого не могло быть. Это был дурной сон, кошмар, который вот-вот развеется. — Как… не можешь найти? Адель, что ты говоришь?

Глаза Аделя, огромные, круглые, полные невыносимой муки, блеснули влагой. Он смотрел на неё, и в его взгляде была такая бездна отчаяния, что Еуриэль показалось, будто она заглядывает в саму преисподнюю. Одна непослушная слеза, горькая и жгучая, скатилась по его щеке, оставляя мокрую дорожку.

— Всю рощу… каждый куст, каждую тропинку… я обежал, Еуриэль, — его голос дрожал, срываясь. — Весь берег реки, от старой ивы до самого омута… я звал их, кричал так, что горло болит… Я кричал их имена, пока не охрип… Но в ответ — только эхо… И тишина… пустая, зловещая тишина. Их нет, Еуриэль. Их нигде нет.

Его слова, безжалостные и неопровержимые, как удары молота, обрушились на Еуриэль, сокрушая последние остатки её самообладания. Стена, которую она инстинктивно пыталась выстроить против ужасной правды, рухнула. Слёзы, горячие, как раскалённый металл, хлынули из её глаз неудержимым потоком, обжигая щеки, застилая мир мутной пеленой. Ноги подогнулись, как ватные, и она медленно, безвольно осела на пол, прямо среди разбросанных фруктов, олицетворявших теперь осколки её разбитой жизни. Обхватив голову руками, она вцепилась пальцами в волосы, будто пытаясь удержать рассудок, не дать ему раствориться в этом всепоглощающем кошмаре. Дикий, сдавленный стон вырвался из её груди, переходя в отчаянные, надрывные рыдания, сотрясавшие все тело.

— Что же делать? — прошептала она сквозь плач, обращаясь не столько к Аделю, сколько в пустоту, в безжалостную тьму, укравшую её детей. — Где же их искать теперь? Где они?

В Аделе, словно пробудившийся от долгого, мучительного оцепенения вулкан, всколыхнулась первобытная, дикая сила. Секунду назад его плечи были сгорблены под неподъёмным грузом отчаяния, в глазах плескалась бездонная мука, а теперь… Теперь казалось, что сама душа его обратилась в обнаженный нерв, натянутый до предела, готовый вот-вот лопнуть. Но он не лопнул. Вместо этого сквозь трещины разверзшейся боли прорвался неукротимый, испепеляющий огонь — огонь отцовской ярости, смешанной с леденящим ужасом. Внутренняя буря, что до этого безжалостно рвала его на части, обрела вдруг эпицентр, превратившись в сокрушительный, целенаправленный шторм. Лицо его преобразилось до неузнаваемости. Мягкие черты, еще недавно искажённые страхом, затвердели, будто высеченные из гранита. Исчезла всякая растерянность, уступив место стальной решимости, отваге, граничащей с безумием — отваге загнанного в угол зверя, готового защищать своё потомство до последнего вздоха.

Он резко, почти грубо схватил Еуриэль за плечи, его пальцы впились в её хрупкую плоть, как стальные тиски. Голос, ещё мгновение назад срывавшийся на полушёпот отчаяния, теперь зазвучал низко, хрипло, с незнакомыми металлическими нотками, от которых у Еуриэль по спине пробежал холодок, несмотря на всепоглощающее горе.